Инверсия любви в обществе потребления

Раскрывается тема коммерциализации сексуальности в обществе потребления и до­казывается, что так называемое сексуальное раскрепощение совсем не несет в себе эмансипаторского потенциала. Отношения, в том числе секс, становятся потребляе­мым товаром. Потребительскому миру характерны текучесть, мобильность и недол­говечность любовных отношений между людьми. Любовь сопряжена с сакральностью, долговременностью, жертвенностью и отказом от эгоизма. Эти качества противоречат императивам консюмеризма. Во второй части статьи автор полемизирует с теоретика­ми правых политических взглядов, которые необоснованным образом обвиняли мар­ксистов в нападках на семью и разгуле потребительских ценностей.

Ключевые слова: принцип перманентности, общество потребления, отношения, секс, Бьюкенен, Скрутон.

В предыдущих работах мы осветили механику функционирования в совре­менном капиталистическом обществе потребления принципа перманентного устаревания товаров, который, с одной стороны, работает на максимизацию загрязнения окружающей среды, а с другой — позволяет бизнесу извлекать все больше прибыли. Потребление тиражирует определенные ценностные ориентации, основанные на вещизме, гонке за модой и за новизной. Консю­меризм формирует ценность постоянного потребления, а индустрия потре­бительской цивилизации, создавая новые модели гаджетов, только разжигает страсть перманентных приобретений. Для общества потребления характерна тенденция не просто приобретения вещей, а приобретения именно новых, брендовых вещей. Они своей знаково-символической насыщенностью под­черкивают статус их обладателя. В обществе потребления доминирует импе­ратив, требующий постоянно обновлять личную систему вещей. Производство обслуживает не просто потребности, а рост потребностей. Оно ориентируется на изготовление все большего количества вещей, в том числе малополезных, но обладающих престижным статусом. Мода постоянно меняется, и потому потребление превращается в бесконечный процесс. Консюмер демонстри­рует окружающим, что он обеспечивает свою современность и соответствие императивам моды, покупая самые последние модели тех или иных товаров. Так он конструирует свою идентичность. Потребитель, осуществляя посто­янные приобретения ради подчеркивания своего статуса, реализует модель поведения, навязанную ему инфраструктурой потребления. Посредством зависимости от тенденций моды потребитель подчеркивает свою неза­висимость — в этом заключен парадокс общества потребления. Принцип намеренного устаревания вещей проявляет себя в двух формах: 1) быстрый физический износ, заложенный в вещи их производителем; 2) символический износ, который обеспечивается модным дискурсом. В результате инфраструк­турой потребления превозносится необходимость нерациональных растрат, а стремление за данной модной тенденцией указывает на неаутентичность потребителя (см. [4; 5; 9]). В данной статье мы углубим свой анализ, продемон­стрировав в том числе, как принцип перманентности интегрируется в сферы межчеловеческих отношений.

Характер «одноразовости» приобретают как вещи и произведения искус­ства, так и люди и отношения. Привязанность, эмпатия, общение, любовь по- прежнему занимают достойное место в стане человеческих потребностей. Однако они требуют от каждого приложения серьезных усилий, которые далеко не всякий типичный консюмер готов реализовывать. С людьми нужно быть внимательным, готовым помочь, разделять радость и горе. Потребителю нередко это кажется неподъемной ношей, несуразным побочным эффек­том, сопутствующим желаемому. И тогда он вынуждает себя отказаться от отношений, тем самым выплескивая воду вместе с ребенком. Но отсутствие или недостаток отношений нужно как-то компенсировать, замещать, что и реализуется посредством новых покупок и получения впечатлений от них. Похоже, наметилась тенденция разменивать прочные отношения в семье, солидарность с коллегами и просто эмпатийные связи на индивидуальные удовольствия, приобретаемые от покупаемых товаров. Последние выступают как бы компенсацией за недостаточно состоявшиеся или совсем несостояв­шиеся отношения.

Важно не только то, что сексуальность — это животная субстанция, кото­рая «снимается» в цивилизованные режимы и ритуалы, облагораживается и дисциплинируется; сам избыток сексуальности, который грозит взорвать «цивилизованные» ограничения, сексуальность как безусловная страсть явля­ется результатом культуры. В нашей позднекапиталистической реальности полная сексуальная вседозволенность вызывает тревогу, импотенцию или фригидность вместо освобождения. Это подавление подавления коррелиру­ет с запретом запрета: может показаться, что в перверсиях «все позволено», все подавленные грязные фантазии могут быть выведены без препятствий; однако то, что становится невидимым в этом пространстве свободного потока «извращений», — это сама травма, реальность базовой невозможности, раз­рыв, который этот поток пытается скрыть. Важно провести различие между подавленным содержанием и формой подавления: форма остается действен­ной даже после того, как содержание больше не подавлено; иными словами, субъект может полностью присвоить подавленное содержание, но подав­ление остается [20; 22]. Это напоминает теорию Г Маркузе о либерализации сексуальной морали как о репрессивной десублимации, то есть замещении опосредованного удовлетворения непосредственным. В свое время на Западе произошла десублимация (по сравнению с прошлыми эпохами) в ослаблении сексуальной морали, в доступности культуры (массовая культура есть десуб­лимированная высшая культура). Но с интеграцией сексуальности в бизнес и развлечения вместо индивидуальной свободы был расширен контроль над личностью. Десублимация является контролируемой, сексуальное раскрепо­щение может выступать средством репрессий. Человеку дается возможность свободно себя проявлять, но непозволительно что-то принципиально менять. Свобода становится как бы выпусканием пара. Происходит манипуляция либи- динозными потребностями и удовлетворениями. Институционализированная десублимация несет нонконформизм. Это освобождение сексуальности снижа­ет уровень недовольства и чувства несчастности и выступает, соответственно, консервативным явлением. Репрессивная десублимация есть использование сексуальности в коммерции.

Сказанное не значит, что культура потребления снимает все запреты на проявления сексуальности. Скорее секс фетишизируется, становится тоже потребляемым товаром. Нам постоянно внушается, что следует быть сексуаль­ным, привлекать внимание и делать то, что хочешь. Хотя вместе с тем другие культурные запреты выступают препятствием для самовольности. Все-таки сохраняется по-прежнему запретительный потенциал культурного Сверх-Я на полные проявления сексуальности, но, в чем и заключается противоречие, потребкульт ставит знак качества на распущенности и соблазнительности. Похоже, культуре потребления необходима небольшая толика стыда, которая была утрачена.

Секс освобождается от воспроизводства и даже от «нормального» удо­вольствия и превращается в предмет коллекционирования. Coito ergo sum. Проводятся дорогостоящие тренинговые курсы и учебные программы, направ­ленные на овладение навыками соблазнения. Однако «многочисленность связей не может заменить тождествообразующую силу стабильных первичных взаимоотношений» [1, с. 172]. В качестве противовеса опасности, исходящей от мужского пикапа, женщинам предлагаются тренинги, где их научают навыкам стойкости к соблазнению. И этим дело не заканчивается. Среди женщин стали проводиться «тренинги повышения навыков проституированности», где их обучают эффективным техникам «развода» мужчин на деньги, наиболее выгод­ной продаже себя. Самопродажа — вполне закономерное явление в обществе потребления. Так секс отделяется от чувственной сферы (любовь), институци­онально-духовной сферы (семья), лично-духовной сферы (ответственность). В культуре, где доминирует ориентация на рынок, а исключительную ценность имеет материальный успех, любовные отношения следуют той же схеме обме­на, которая главенствует на рынке товаров и рабочей силы [16]. «Требования» настоящей любви уходят на второй план, поскольку они трудно совместимы с поверхностными (рыночными) отношениями, с легкой социальностью. Это терпимость к другому, готовность признать его взгляды и убеждения, даже если я с ними не во всем согласен. Это уважение к человеку. Это внимание к нему. Это необходимость к жертвенности, противоречащая стратегеме «ты мне нужен, пока с тобой приятно, интересно проводить время и пока ты удовлетворяешь мои потребности». Такие особенности любви несовместимы с рыночными отношениями.

В условиях «гибкого рынка труда» с его краткосрочными контрактами, в обществе тотальной коммерциализации любовь тоже становится коммодифи­цированной, изменчивой и нестабильной. Она приобретает характеристики текучести. «Твердая» любовь рассматривалась в качестве протекающей через всю жизнь. «Текучая» любовь руководствуется крайне ограниченным времен­ным промежутком. Стали популярными отношения без обязательств, которые строятся только на удовлетворенности текущим моментом. Причем под «без обязательств» следует понимать не промискуитет; речь идет о выбрасывании моральной или духовной составляющей из отношений. Они легки, не отягоще­ны ответственностью, временны, недолговечны и продолжаются до тех пор, пока каждый партнер удовлетворен, пока другой не напрягает его своими проблемами.

В моду входят временные отношения вместо «затяжной» любви, о чем свидетельствуют слоганы в стиле «Не воспринимайте отношения слиш­ком серьезно. Будьте открыты». Так, в одной французской рекламе сайта знакомств говорилось: «Мы поможем вам влюбиться, не влюбляясь!» Идея влюбиться считается чем-то ужасным, травматичным; любовь способна разрушить жизнь человека. Мы слишком самовлюблены, чтобы рисковать случайными падениями или спотыканиями — даже в любви. Любая страстная привязанность воспринимается как угроза и опасность. Любовь становится трансгрессивной в нашу индивидуалистическую, нарциссическую и солип­сическую эпоху [21].

З. Бауман предлагает концепцию «текучей любви» применительно к современному обществу. В потребительской культуре, которая отдает пред­почтение продуктам, готовым к немедленному использованию, быстрым решениям, мгновенному удовлетворению, результатам, не требующим дли­тельных усилий, надежным рецептам, страхованию от всех рисков и гарантиям возврата денег, любовь переформатируется под соответствующие культурные особенности; она становится лишенной тяготы предпринимаемых усилий.

Однако без смирения и мужества нет любви. Вместо того чтобы больше людей достигали высоких стандартов любви, эти стандарты снизились; в результате спектр переживаний, обозначаемых словом «любовь», значительно расши­рился. Случайные связи стали связываться с любовью. Речь идет о «любви» как острых, коротких и шокирующих эпизодах, пронизанных осознанием хрупкости и краткости. Партнерство следует шаблону шопинга и не требует ничего, кроме навыков умеренно опытного потребителя. Как и другие потре­бительские товары, партнерство предназначено для потребления на месте (не требует дополнительного обучения или длительной подготовки) и для одноразового использования «без ущерба для себя». Если товар окажется бракованным или не «полностью удовлетворительным», его можно обменять на другой, более подходящий. Но даже если товар соответствует заявленным характеристикам, от него не ожидается долгой службы. Как вполне пригод­ные к использованию, исправные автомобили, компьютеры или мобильные телефоны во вполне приличном рабочем состоянии отправляются на свалку практически без сожалений, как только их «новые и улучшенные версии» появляются в магазинах и становятся предметом всеобщего обсуждения, так и партнерство соответствует этому «правилу». Отношения — это обыч­ные инвестиции, требующие времени, денег, усилий. От них, как от акций, ожидается некое возмещение с прибылью: безопасность, поддержка в горе, компания в одиночестве, утешение в поражении, помощь, восхищение. Одна­ко обещания преданности и серьезных отношений стали бессмысленными; никто ведь не клянется акциям в верности. Брак в соответствии с принципом «пока смерть нас не разлучит», уже вытесненный временным сожительством «посмотрим, как получится», сменяется «встречей» с частичной занятостью и гибким графиком. Обязательство взаимопомощи «что бы ни случилось» стало нереалистичным и не заслуживающим больших усилий. В долгосроч­ных обязательствах современный текучий разум высматривает угнетение; в устойчивом взаимодействии он видит парализующую зависимость. «Созда­ние семьи» подобно прыжку с головой в неизведанные воды неизмеримой глубины. Это отказ или отсрочка других соблазнительных потребительских радостей, связанных с еще не испытанным, неизвестным и непредсказуе­мым, что само по себе является ужасной жертвой, резко противоречащей привычкам благоразумного потребителя. При рождении детей возникают бессрочные обязательства, автономия собственных предпочтений ставится под угрозу. Рождение детей может означать необходимость снизить про­фессиональные амбиции, «пожертвовать карьерой». Радость родительства идет в комплекте с печалями самопожертвования и страхами перед неиз­веданными опасностями. При «чистом» сексе партнеры могут чувствовать себя в безопасности, осознавая, что отсутствие каких-либо обязательств компенсирует досадную хрупкость их отношений [17]. По нашему мнению, в теории любви Баумана есть ряд преувеличений. Все-таки не настолько она хрупка и краткосрочна в реальности. И в наше время сохраняются крепкие и длительные отношения, «отягченные» всем спектром обязательств, пре­данностью, серьезностью, глубиной. Хотя, конечно, «перекос» происходит в сторону текучести и рыночности.

В. Райх верил в политические последствия сексуального раскрепощения. Он думал, что, поскольку реакционеры в его время держались строгой поло­вой морали, для революционеров будут характерны строго противоположные взгляды; сексуальная свобода вызовет революционные установки. Райх многие психические расстройства квалифицировал как выражение нарушенной гар­монии вегетативной, в особенности половой, жизни, как болезненное направ­ление неудовлетворенной сексуальной энергии. Это нарушение проявляется в мистицизме, иррациональных действиях, воинственности и т.д. Райх выступал против (характерного для авторитарных государств) сексуального угнетения как главного средства порабощения человека. Половая функция — ядро духовных функций. Культурный процесс — процесс удовлетворения поло­вых потребностей. Под воздействием сексуального угнетения формируется психологическая структура подданного, который одновременно повинуется и бунтует. Есть противоречие между инстинктом и моралью. Человек вынуж­ден отгораживаться от внешнего мира, обособляться от других, приобретать броню, а бронирование организма влечет ограничения жизнеспособности и жизнедеятельности. Вытеснение собственной сексуальности развивает моральную и эстетическую самозащиту. В авторитарном обществе растут противоречия между действующей моралью, которая навязывается господ­ствующими классами в интересах укрепления их власти, и естественными сексуальными потребностями. Райх отвергал реакционную сексуальную мораль, к которой относятся представление о моральности только брачных отношений, экономическое порабощение женщин, принуждение их к близо­сти, авторитарное угнетение (которые служат барьером для подлинной любви), сохранение женщиной добрачного целомудрия, принудительная мораль супружеских обязанностей и семейного авторитета, аскетизм для детей и под­ростков, вечная верность, принудительный брак и т.п. Он считал это моралью боящихся жизни и не способных к естественной сексуальности импотентов, не способных благодаря подлинной силе любви пережить то, что они хотят обрести посредством полиции и брачного права. Семья остается местом производства авторитарных идеологий и авторитарных структур характера. Эта идеология требует неестественного сексуального воздержания и несет опасности здоровью. А половая жизнь — предпосылка внутренней и внешней жизненной гармонии. Культурную активность стимулирует удовлетворенная сексуальность, а неудовлетворенная препятствует ей. Вполне естественны и здоровы свободные (короткие, на одну ночь) сексуальные отношения, если они основаны не на сладострастной жадности и невротическом прожигании жизни, а на созревшей чувственности. С позиции сексуальной экономики невозможно, чтобы здоровый в сексуальном отношении человек подчинился такому требованию морали, как сохранение лишь одного партнера на про­тяжении всей жизни. От сексуальной неудовлетворенности человек может заболеть неврозом. Диктаторы будут творить что хотят за спиной терпеливых масс, пока люди неустанно и безнадежно борются с личными трудностями сексуального характера [13].

Однако сексуальное освобождение, которое проповедовал Райх, рас­пространилось в потребительском обществе, но не вызвало политические последствия, предсказываемые Райхом. Общество вступило в полосу как потребления в общем, так и сексуального консюмеризма, и сексуальное раскре­пощение послужило росту потребительского отношения к жизни и ослабило стремление к политической эмансипации. Это освобождение не привело к снижению антидемократических рисков, к гарантии свержения диктатур, к духовному росту, к самоактуализации. Нам как раз нужны некоторые элементы «реакционной» сексуальной морали. И пансексуализм Райха, как и Фрейда, едва ли в наше время оправдан; едва ли стоит сводить многие психические расстройства к нарушению половой сферы и редуцировать культуру до секса. Тезис, что культурную активность стимулирует удовлетворенная сексуальность, а неудовлетворенная препятствует ей, можно ведь и перевернуть. А как же сублимация, позволяющая как раз переводить неудовлетворенную сексуаль­ность в творчество? Наличие одного партнера не указывает на сексуальную неудовлетворенность. И, естественно, сексуальное раскрепощение — явно недостаточное средство для обуздания диктатур.

Скорее всего, на поднятую Райхом проблему можно смотреть диалектиче­ски. С одной стороны, секс-раскрепощение до известных пределов было исто­рически прогрессивным явлением, позволившим избавиться от патриархата и связанных с ним давления и насилия. С другой стороны, оно привело общество к новой деморализации. Аналогичным образом борьба за права женщин, несомненно, отличалась прогрессивностью и позволила уйти от сексизма и сопряженных с ним нарушений прав прекрасной половины человечества. И вместе с тем доведенная до крайности женская эмансипация в некоторых странах вызвала к жизни агрессивный феминизм, который стал лишь множить ненужные конфликты между мужчинами и женщинами и уводить общественное внимание (прежде всего женское) от действительно актуального межклассо­вого противостояния. Защищая права женщин, которые якобы по-прежнему нарушаются мужчинами, феминистки забыли о том, что миром правят не мужчины, а капитал.

Намного более духовный подход к любви был у А. Коллонтай; духовный, но и крайне утопичный — по крайней мере для нашего времени. Нас сейчас интересует не ее концепция всеобъемлющей любви, уготованная для рабо­чего класса, строящего коммунистическое общество. Посмотрим на то, как она описывает буржуазную мораль касательно любви. Основа буржуазной семьи — не совладение родовыми богатствами, а накопление капитала. Защи­щая брак по любви, буржуазная мораль обвиняла в безнравственности вне­брачную любовь; это диктовалось экономическими соображениями — пре­пятствовать распылению капитала среди побочных детей и способствовать сосредоточению капитала. Идеалом любви являлась брачная пара, совместно старающаяся повысить благосостояние своей семьи. В реальности любовь не умещалась в границах, которые буржуазия ей отвела, и выливалась то в свободные связи, то в формы осуждаемого буржуазной моралью адюльтера. Поскольку коммунистическое общество строится на чуткости, отзывчивости, товариществе, солидарности, сотрудничестве, требуется высокая «потенция любви», без которой солидарность непрочна. Отзывчивость и прочие мораль­ные нормы вытекают из общего источника — способности любить, то есть испытывать чувство великой связующей силы. Биологический инстинкт под влиянием хозяйственных и социальных сил может как возбуждать нездо­ровую похоть, так и создавать наслоение духовно-душевных переживаний. Любовь выступает сложным состоянием души, которое давно оторвалось от биологического инстинкта воспроизводства как своего первоисточника. Буржуазная культура требовала проявления таких чувств, как чуткость, отзывчивость, желание оказать помощь по отношению к одному (любимому) человеку (и в основном со стороны женщины); объятая любовью пара нахо­дится в отрыве от общества, и любовь проявляется только внутри нее, не выходя за границы этой микроячейки [11]. Идеи Коллонтай не совсем верны для нашего времени. Дело в том, что Коллонтай описывает раннебуржуазное общество, и потому ее картина не соответствует тем устоям, которые мы имеем сегодня. Так, в наше время как раз институт буржуазной семьи терпит крах, хотя аналогичного кризиса не наблюдается в отношении глобального капитализма. На внебрачную любовь уже не клеится ярлык безнравствен­ности. Адюльтер не настолько осуждается. Современная любовь, конечно, требует отзывчивости, но в условиях женской эмансипации уже нет такого положения, когда вследствие неравенства полов глубоких чувств ожидают прежде всего от женщины. Хотя, конечно, по-прежнему любовь носит изо­лированный характер, что естественно для столь молекуляризированного общества, какое наблюдается в наше время.

«…что, если в нашем постмодернистском мире предписываемой трансгрес­сии, где супружеская верность воспринимается как старорежимное чудаче­ство, по-настоящему подрывным оказывается поведение тех, кто цепляется за нее? Что, если искренняя свадьба сегодня есть «самая тайная и смелая из всех трансгрессий»?» [3, с. 111]. Семья и дети все более оцениваются в качест­ве обузы — ведь дети требуют противоречащей потребительским идеалам ответственности, отнимают время на себя любимого, деньги, красоту, явно не способствуют омоложению. В условиях, когда царят делегитимация старости и культ молодости, это становится особенно важным.

Любовный романтизм, основанная на глубоких чувствах привязанность, монументальность, сакрализированность длительных отношений с одним- единственным смещаются преходящей, подвижной страстью, которая с лег­костью переходит от одного объекта к другому. Восприятие объекта как единственного и неповторимого отступает перед многообъектностью любви, ее неукорененностью. По словам З. Баумана, привычки постоянно, при первой возможности отбрасываются, не имея шанса затвердеть в железные прутья клетки. В идеале потребитель не должен ничего твердо принимать, ничто не должно требовать обязательства навсегда, никакие потребности никогда не должны рассматриваться как полностью удовлетворенные, никакие желания не должны считаться окончательными. К любой клятве верности и всякому обязательству прилагается условие «до дальнейшего уведомления». Важна именно изменчивость, временность всех обязательств; она важнее, чем само обязательство, которое не должно длиться дольше времени, необходимого для потребления объекта желания (или для того, чтобы желанность этого объекта ослабла). Удовлетворение призвано заканчиваться, когда истекает время, необходимое для потребления вещей, и это время должно быть сведено к минимуму. Потребитель может отказаться от своей преданности любому из бесконечных выборов. Пути к самоидентификации, к месту в обществе требуют постоянных посещений рынка [18]. Потребитель не просто может отказаться от преданности, он постоянно от нее отказывается. Сама преданность в усло­виях столь широкого потребительского выбора исчезает. Хотя, надо отметить, наблюдаются некоторые ее формы, порой доходящие до фанатичной привя­занности. Так, молодые потребители могут оставаться преданными какой-то марке обуви или одежды, как будто благодаря именно этой марке и только ей совершается чудо, приобретается несомненно качественный и модный продукт. Однако даже эти потребители в контексте других приобретений преданностью не озабочены. Фирме же, претендующей на роль фетиша, на поддержание преданности к себе у потребителей, необходимо постоянно обновлять линию производимой продукции, чтобы не отставать от конкурентов, работающих на рынке моды и формирующих этот рынок. Таким образом, преданность касается не конкретной вещи, а фирмы, производящей вещи, неустанно замещающие одна другую в процессе «модной темпоральности».

Потребительский культ новизны особо разрушительно «действует в сфере человеческих отношений: новый друг лучше старого, новая жена (муж) лучше старой… В системе подобных ценностных установок архетипы традиционной культуры, такие как Пенелопа и Одиссей, Адмет и Алкеста, не просто не востре­бованы, они непонятны, им на смену пришли новые архетипы: бесконечные герои мыльных опер, ежедневно меняющие наряды, машины, брендовые без­делушки и партнеров. Особенно активно эта мифологема распространяется в среде молодежи, что приводит к формированию инфантильных и социально недееспособных членов общества. Установка на постоянное потребление чего-то нового блокирует способность создавать устойчивые прочные отно­шения» [12, с. 82]. Другой человек представляется не в качестве самоценной личности, а в качестве инструмента реализации желаний. Отношения — это покупка, а не построенное своими руками здание; вместо их формирования и поддержания приоритет отдается их потреблению. По меткому выражению В.Г. Федотовой, «сегодня создается временность не как перемещение от одного объекта любви к другому, а как ненаходимость любви и объекта любви» [15, с. 11]. Ведь любовь — нечто трансцендентное, сакральное, долговременное, требующее жертвенности и отказа от эгоизма. А эти качества противоречат императивам консюмеризма.

П. Бьюкенен приводит статистику депопуляции в странах Запада и делает прогноз о возможном вырождении Запада. Он обоснованно пишет, что на паде­ние рождаемости оказывают влияние потребительский гедонизм, индивидуа­лизм, феминизм, насаждение толерантности, карьеризм, дехристианизация [2]. Однако в обсуждении многих вопросов он кривит душой. В качестве одной из причин снижения рождаемости он называет социалистическую гарантию пен­сии. Мол, когда есть пенсия и связанная с ней экономическая независимость, нивелируется потребность в семье и детях. Какое мы видим «замечательное» оправдание либеральных антиобщественных реформ: «нам пенсии не нужны, так как они мешают воспроизводству». Пенсии — не пережиток «проклятого социализма», поэтому связывание их с социалистическим режимом — верх лицемерия. В капиталистических странах того же Запада, в эпоху welfare state, пенсионное обеспечение было обязательным. И явно не оно — главная причина депопуляции. Волна индивидуализма, гедонизация и реформы типа ювенальных — намного более значимые причины снижения рождаемости (см. [10]).

В депопуляции на Западе Бьюкенен обвиняет в том числе неомарксистов типа представителей Франкфуртской школы, которые подрывали семейные ценности и рассматривали семью как буржуазный пережиток. Вообще, согласно Бьюкенену, культурную революцию по подрыву традиционных ценностей в самом широком смысле осуществляли неомарксисты. Однако следует высказать несколько возражений. Далеко не весь Запад зачитывал­ся творениями Д. Лукача, А. Грамши, М. Хоркхаймера, Т. Адорно, Э. Фромма, Г. Маркузе. Их работы были достоянием в основном только интеллектуалов и потому не могли повлиять и постоянно поддерживать это влияние на мас­совое сознание, перестраивая последнее под свой идеал. Да, труды фран­кфуртцев имели влияние, но лишь на часть американской молодежи 1960-х гг. В последующие десятилетия эти философы (как и философия в целом) в деле формирования массового сознания принимали участие намного меньшее, чем вполне буржуазные СМИ. Смешно даже предполагать, что трактат Адорно более популярен в массах, чем какое-либо ток-шоу. Тем более сам Бьюкенен пишет, что немногие знали франкфуртцев по именам. Антисемейные ценности проповедуются именно современными либеральными идеологами, кото­рые являются убежденными антимарксистами. Антисемейными ценностями полнится культура потребительского гедонизма, которую неомарксистские теоретики подвергают жесткой критике — вспомним хотя бы «Одномерного человека» Г. Маркузе, а также Т. Адорно и М. Хоркхаймера, изобличавших в своей «Диалектике просвещения» потребительскую культуриндустрию. Ника­кая горстка марксистов-ревизионистов в принципе не смогла преобразовать европейскую и американскую культуру — да еще в сторону совсем антимар­ксистского консюмеризма. Вряд ли кто-либо из франкфуртцев хотел увидеть Запад будущего таким гедонистическим и индивидуалистическим, каким он стал. Кроме того, при чем тут марксизм, если в США и Европе крайне низка доля пропаганды классовой борьбы, выравнивания доходов, декоммерциали­зации медицины и образования? Там нет сильной коммунистической партии. Зато повально распространена насаждаемая сверху идеология свободного рынка, равенства возможностей и прочих типично либерально-капитали­стических ценностей.

Очевидно, что Бьюкенен занимается «ложной критикой», подтасовывая факты и выстраивая схемы, обличающие невиновных и обходящие стороной виновных. Обвинять марксизм в инициированных капитализмом злодеяни­ях — значит сваливать с больной головы на здоровую. Видимо, просто все плохое ассоциируется с «гнусными коммунистами» — в лучших традициях ка­питалистической идеологически насыщенной ложной мысли. Осталось только коммунистов и социалистов обвинить в росте имущественного расслоения, происходящего как внутри Запада, так и между странами, в экономическом закабалении Западом других стран, в росте влияния транснациональных корпо­раций на национальные правительства. Неудивительно, если подобный абсурд мы скоро найдем в интеллектуальном мусоре а-ля Бьюкенен или а-ля Фукуяма.

Противные Бьюкенену повальный консюмеризм, дехристианизация, гомо­филия, ценности бездетности, антипатриотизм, противоречащая здравому смы­слу толерастия — все это детища не марксизма, не контркультурной идеологии «детей цветов», а, напротив, либерального капиталистического мракобесия. Из слов великого коммунистического идеолога о том, что пролетариат не имеет отечества, вовсе не следует, будто любые проявления антипатриотизма исходят от марксистской мысли. Из высказываемых некоторыми теоретиками коммунизма суждений о семье как пережитке буржуазного общества нельзя заключать, что всякий бунт против семьи — отпрыск коммунистов. В общем, поход Бьюкенена против марксизма имеет под собой мифологическую основу. На эту основу указывает С. Жижек, когда пишет, что одержимость альтернатив­ных правых культурным марксизмом свидетельствует об их нежелании при­знать факт, что явления, которые они критикуют как последствия культурного марксистского заговора (моральная деградация, сексуальная распущенность, потребительский гедонизм и т.д.), являются результатом имманентной динами­ки самого позднего капитализма. Недаром С. Жижек сравнивает термин «куль­турный марксизм» с антисемитским «еврейским заговором». Он проецирует имманентный антагонизм системы на внешний фактор, как будто феминизм, политкорректность и т.д. не могут возникнуть из антагонизмов современных обществ [19]. Хотя консервативные СМИ осуждают сторонников политкор­ректности как марксистов, политкорректность, конечно, не имеет отношения к левизне. Скорее она нейтрализует социальные антагонизмы посредством регулирования наших слов и действий. Популистский протест переносит на внешнего врага подлинное разочарование и чувство утраты, в то время как политкорректность использует свои истинные аргументы (обнаруживая сек­сизм и расизм в языке и т.д.), чтобы утвердить свое моральное превосходство и предотвратить подлинные социально-экономические изменения [23].

К тому же среди «культурных марксистов» нет единства. Имеются серьезные противоречия между Франкфуртской школой, французским постструктурализ­мом, мир-системными теоретиками и т.д. Даже внутри самой Франкфуртской школы наблюдалось множество теоретических разногласий. Ряд современных марксистов очень критично относятся к пропаганде меньшинств, политкор­ректности, политике идентичности. И уж, конечно, общество потребления является мишенью для критики всех направлений марксизма; пожалуй, имен­но этот объект анализа в среде немногих других объектов может указать на единство «культурных марксистов».

Да, коммунизм потерпел крах, но это не значит, что (как утверждают ряд правых теоретиков) он поменял стратегию действий и стал исподтишка, на уровне надстройки трансформировать в свою угоду современные общества, распространяя семена политкорректности, феминизма и прочего. Правая кон­спирологическая теория не учитывает того, что так называемые «коммунизм» и «марксизм» не управляются из какого-то единого центра. Вообще марксизм состоит из конгломерата разрозненных и зачастую оппонирующих друг другу теорий и теоретических построений. Так, многие версии марксизма в СССР были запрещены — и обычно именно те, которые обвиняются ныне в растлении современной молодежи. Например, не принято было читать и с симпатией цитировать Г. Маркузе, Э. Фромма, Г. Дебора, Л. Альтюссера и многих других авторов. Где же тут единая стратегия злобных коммунистов? Наоборот, вся эта политика идентичности, гей-пропаганда, борьба за права меньшинств — отпрыски либеральных защитников капитализма. Большинство апологетов соответствующей политики не торопятся нападать на основы капиталисти­ческой системы — на частную собственность на средства производства, на экономическое неравенство, на классовое разделение. И они не гнушаются тем, что их поддерживают крупные капиталистические компании. Защитники пост­модерна тоже записываются правыми в марксисты, но постмодерн и марксизм в принципе несовместимы. Бьюкенену и подобным апологетам сначала стоило бы разобраться в том, кто такие марксисты и чего они хотят, в чем заключаются их основные идеологические постулаты, а потом уже решить, стоит ли таким бесчестным образом навешивать ярлыки. Иными словами, правая агрессия в отношении марксизма ошибается во всем!

Аналогичный бьюкеновскому выверт сознания можно увидеть в словах главного персонажа фильма «Москва 2017» о том, что Ленин с его кратким и пробивным лозунгом «Землю — крестьянам, заводы — рабочим» был осно­воположником маркетинга. Кем только Ильича не называли, но явно он не был маркетологом как представителем симулятивного сектора капитализма, манипулирующим сознанием масс ради максимизации прибыли капиталом. Можно, конечно, считать, что маркетологи взяли что-то у своего непримири­мого врага, который неосознанно их научил конструировать простые слога­ны — понятные каждому и социально притягательные. Но данная мысль будет весьма спекулятивной, и никакого рационального зерна в обвинении Ленина в маркетинговой деятельности мы все равно не найдем. Любые политики независимо от политического спектра пытаются формировать соответству­ющие призывы, и это стремление не является специфическим именно для рекламно-капиталистического сектора. Более того, важен мотив. Если кто-то конструирует подобные лозунги в манипулятивных целях исключительно для повышения капитализации частной фирмы, кто-то другой может использовать подобные призывы без всякой манипуляционной составляющей и без мотива личной и/или корпоративной выгоды.

Таких горячо заблуждающихся или «откровенно лгущих» авторов, как Бью­кенен, мир идеологии, скрывающей себя за ширмой науки, видит постоянно. У них весьма искажено понятие «левый», они не знают и не хотят знать истинной сути марксизма, но действуют по принципу «я не разбираюсь, но не признаюсь в этом, сделаю умный квалифицированный вид и все-таки скажу свое — крайне изобличающее — слово». И слово это, естественно, представляется верным, правильным и непогрешимым. Достаточно вспомнить нападки американских правых политиков друг на друга; если кто-нибудь из них предлагает какую- нибудь минимальную социально ориентированную реформу типа небольшого повышения общественных расходов, другие его сразу называют марксистом, и это слово воспринимается как ругательство. Навешиватели данного ярлыка просто расписываются в собственном невежестве, восприятии марксизма не содержательно, а исключительно идеологически: мы придумали крайне иска­женный миф о марксизме и сами в него же поверили.

Одним из «достойных» последователей Бьюкенена, гордо несущим флаг невежества, является Р. Скрутон. Его книга испещрена мифологемами в отно­шении левых, искажениями, неверно сделанными выводами, псевдофактами и несусветными глупостями — всем тем, в чем он обвиняет марксистов. Так, в среду марксистов он необоснованным образом вносит Гэлбрейта, Дворкина, Лакана, Фуко, Рорти, Делеза и Хабермаса и посвящает критике каждого из них огромные разделы книги. Если бы он в достаточной мере знал суть левой иде­ологии, он бы понимал, что работы этих авторов не имеют отношения к ней. Он пишет, что левым свойственно закрываться в башне из слоновой кости и воздерживаться от реакции на критику из другого лагеря. Не переворачивает ли Скрутон факты? Многие авторы из левой среды активно ссылаются на источ­ники «справа», спорят с ними, полемизируют. А вот защитники капитализма типа Бьюкенена, Хантингтона или Фукуямы (конечно, у них разные идеологические позиции, но все они стоят на почве интересов капитала) совсем не утруждают себя анализом литературы из «другого лагеря». Так, Фукуяма описывал «конец истории», делая прогноз, что в скором времени наступит неолиберальная демократия без войн и серьезных конфликтов, совсем невзирая на давнее опровержение такой позиции, сделанное В.И. Лениным в книге «Империализм как высшая стадия капитализма». Он просто обошел альтернативную позицию стороной, как будто ее не существует вовсе. И таких примеров тотального невнимания со стороны апологетов капитала к противной стороне, их мона­доподобного закольцовывания в своем узком мирке мы можем привести довольно много.

Процитируем Скрутона: «Для образа мысли левых характерна линейность, выраженная в их самоназвании. Те, кто называет себя «левыми», верят в то, что политические позиции и движения могут быть распределены слева направо и что, если ты не слева, значит, обязательно справа. В то же время в процессе бесконечной кампании по запугиванию левые мыслители нашли способы сде­лать нежелательным пребывание справа. Как правило, они не дают никакого определения, что означает быть «правым», и не объясняют, почему национал- социалисты, фашисты и сторонники либеральной экономики должны быть включены в одну категорию. Однако в одном ясность есть. Однажды определив себя в качестве правого, вы оказываетесь за пределами любых дискуссий. Ваши взгляды неуместны, вы дискредитированы, ваше присутствие в мире — ошибка. Вы больше не оппонент, с которым можно спорить, а сумасшедший, которого нужно избегать. Это я ощутил на собственном опыте, как и все инакомыслящие, которые мне известны. Если книги правых и замечают рецензенты с левыми взглядами (а в академическом мире левые рецензенты — это обычное явление), то только для того, чтобы уничтожить их» [14, с. 404].

Какая линейность характерна для образа мысли левых, не ясно. Они мно­госторонне, диалектично подходят к анализу различных проблем. Обвинять в линейности Маркса, Энгельса, Лукача или современного Жижека — это все равно что утверждать априорную глупость интеллектуала; мол, если образован, значит, глуп. Ну да, существует спектр политических позиций слева направо. Но никто не сбрасывает в одну кучу фашистов и либералов. Они защищают интересы капитала, они борются с рабочими, но есть множе­ство различий между ними. Левые это понимают, равно как дают отдельные определения фашизму, национал-социализму, неолиберализму. Кого левые запугивают и как это делают? В наше время существует система запугивания, исходящая именно от властей, реализующих неолиберальную политику. По Скрутону, левые с крайним пренебрежением относятся к любому интеллек­туалу с «той стороны», ведь он — классовый враг; и потому они отказываются вести с ним переговоры, вместо этого проявляя готовность затравить его. Но какие именно левые? Кого из правых левые, если они действительно не догматики (таковых персон в книге Скрутона нет), выбрасывают за пределы дискуссии? Они готовы дискутировать с представителями противоположного мировоззрения, чем и занимаются. Просто Скрутон путает левое движение с сектой, и пусть эта путаница останется на его совести. Кого из правых теоре­тиков и как много таковых левые называли сумасшедшим? Да, есть догматики, которые имеются и среди всего спектра альтернативных идеологических течений. А сторонники свободного рынка, неоконсерваторы и прочие готовы в своей массе к переговорному процессу с левыми? Разгон митингов, цен­зура в СМИ, заключение в тюрьмы политических оппонентов — это далеко не полный арсенал действий правящих капиталистических партий. Причем данные «методы ведения переговоров» с оппозицией характерны не только для ультраправых, но и для вполне «респектабельных» капиталистических правительств.

Скрутон пишет, что левые «обещают общество, где отсутствует все, что делает его возможным: закон, собственность, обычаи, иерархия, семья, пере­говорный процесс, правительство и институты» [14, с. 405-406]. Здесь в концентрированной форме собраны основные мифы о левых. Законы они стремятся не отменить, а изменить. Вместо упразднения собственности они следуют идее упразднения собственности на средства производства. Скрутон повторяет типично капиталистический пропагандистский миф о том, будто левые желают «тупо отнять и поделить», что абсолютно неверно. Если они и выступают против обычаев, то лишь некоторых, крайне реакционных. И в любом обществе при новой формации будут складываться другие обычаи, не оставляя это место пустым. Да, левые борются против классовой иерархии, угнетения, эксплуатации. При этом сам Скрутон отмечает, что социалистические правительства создавали иерархически организованный бюрократический аппарат, и он же приписывает левым отказ от иерархий. По поводу уничтоже­ния институтов… Вместо ликвидации институтов левые стремятся заменить одни институты другими. В отношении семьи их позиция неоднозначна, но в социалистических странах семья вовсе не упразднялась и не наблюдался культ антисемейных ценностей. Наконец, и теории, и истории известно понятие «социалистическое правительство». Социалистической теории известна идея о постепенном отмирании государства, но лишь постепенном. Поэтому если речь идет не об анархистах, то тезис о поползновениях к отмене правительства тоже бьет мимо цели.

По Скрутону, левые используют новояз, скрывающий реальность. К элемен­там этого новояза автор относит «материальные силы», «антагонистические производственные отношения», «идеологическую надстройку», «структуры доминирования», «овеществление», «товарный фетишизм» и др. Вообще-то в науке давно доказана правомочность этих терминов, поскольку они описывают реально существующие явления. Иными словами, слова соответствуют фактам. Напротив, именно капиталистический порядок создал массивный манипули­рующий новояз, который спускается в массы посредством технологии работы описанных Альтюссером идеологических аппаратов государства. Чего только стоят с виду презентабельные выражения «гибкий рынок труда», «свободная экономика», «гуманитарная интервенция», «защита прав собственности», за которыми скрываются крайне реакционные и невыгодные для социального большинства явления! Этот же новояз тщательно вытравливает из массового сознания понятия типа «эксплуатация», «класс», «классовая борьба», «отчуж­дение» и т.д. (см. [6-8]).

И Скрутон в каком-то смысле продолжает заунывную песню Бьюкенена, когда жалуется, что правые маргинализированы в системе образования, оскорбляются в СМИ и рассматриваются как парии. Где он это увидел? В усло­виях капиталистического государства правые маргинализированы? Это про­сто невозможно. Если левая идеология удерживает гегемонию в культуре, то почему-то политика в современном мире все больше уходит в сторону неолиберализма, который продолжает наступать на права трудящихся. В наше время левые (в том числе в западных странах) практически не существуют как консолидированное движение. В этом смысле наш век уступает предыдущему, когда левые действительно были организованны и сильны. Следовательно, Скрутон катастрофически ошибается.

Но не будем вдаваться в детали и углубляться в проблематику искаженного видения марксистов и постмарксистов со стороны их идеологических оппо­нентов, так как данный вопрос требует отдельного и более состоятельного рассмотрения.

Библиографический список

1. Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну / Пер. с нем. В. Седельника и Н. Федоровой; послесл. А. Филиппова. — М.: Прогресс-Традиция, 2000. — 384 с.
2. Бьюкенен П.Дж. Смерть Запада / Пер. с англ. А. Башкирова. — М.: ACT, — 444, [4] с.
3. Жижек С. Накануне Господина: сотрясая рамки. — М.: Европа, 2014. — 280 с.
4. Ильин А.Н. Добро пожаловать в пустыню одноразового многообразия: крити­ческий анализ консьюмеризма // Ученые записки Комсомольского-на-Амуре госу­дарственного технического университета. Науки о человеке, обществе и культуре. — 2015. — № III-2 (23). — С. 50-54.
5. Ильин А.Н. Перманентное обновление вещей как способ демонстрации статуса в обществе потребления // Социологическая наука и социальная практика. — 2016. — № 3 (15). — С. 38-53.
6. Ильин А.Н. Псевдоинформационная апологетика неолиберализма // Информаци­онные войны. — 2021. — № 4 (60). — С. 63-68.
7. Ильин А.Н. Репрессивный язык неолиберализма как проявление информационной войны // Информационные войны. — 2024. — № 4 (72). — С. 35-43.
8. Ильин А.Н. Репрессивный язык неолиберальной политики: философско-полити­ческий анализ // Свободная мысль. — 2024. — № 6 (1708). — С. 51-65.
9. Ильин А.Н. Тенденция перманентного обновления вещей в условиях потребитель­ского общества // Философия и общество. — 2016. — № 4 (81). — С. 34-52.
10. Ильин А.Н. Ювенальная юстиция: опасные социальные последствия // Свободная мысль. — 2023. — № 3. — С. 45-58.
11. Коллонтай А. Дорогу крылатому Эросу! // Райх В., Маркузе Г. Секс — путь к сво­боде. Великая борьба за Эрос. — М.: Родина, 2021. — С. 131-160.
12. Петраш Е.В. Социокультурные аспекты мифотворчества потребительской культу­ры современной России // Вестник славянских культур. — 2014. — Т. 4, № 34. — С. 77-87.
13. Райх В. Секс — путь к свободе // Райх В., Маркузе Г. Секс — путь к свободе. Великая борьба за Эрос. — М.: Родина, 2021. — С. 6-119.
14. Скрутон Р. Дураки, мошенники и поджигатели: Мыслители новых левых / Пер. с англ. Н. Глазкова; Нац. исслед. ун-т «Высшая школа экономики». — М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2021. — 440 с.
15. Федотова В.Г. Факторы ценностных изменений на Западе и в России // Вопросы философии. — 2005. — № 11. — С. 3-23.
16. Фромм Э. Искусство любить: Исследование природы любви. — M.: Педагогика, 1990. — 160 с.
17. Bauman S. Liquid Love: On the Frailty of Human Bonds. — Cambridge: Polity, 2003. — 176 p.
18. Bauman Z. Work, consumerism and the new poor. — Buckingham: Open University Press, 1998. — 108 p.
19. Zizek S. A Left that Dares to Speak its Name: 34 Untimely Interventions. — Cambridge: Polity Press, 2020. — 290 p.
20. Zizek S. Christian Atheism: How To Be A Real Materialist. — London, New York, Dublin: Bloomsbury Academic, 2024. — 312 p.
21. Zizek S. Demanding the Impossible. Edited by Yong-june Park. — Cambridge: Polity, 2013. — 160 p.
22. Zizek S. Freedom: A Disease Without Cure. — London: Bloomsbury Academic, 2023. — 328 p.
23. Zizek S. The Courage of Hopelessness: Chronicles of a Year of Acting Dangerously. — New York: Penguin Books, 2017. — 336 p.

 

Ильин А.Н. Инверсия любви в обществе потребления // Вопросы культурологии №9(260), 2026. С. 775-791.