Отчуждение в обществе потребления

Введение. В статье поднимается вопрос о дискурсивном забвении теории отчужде­ния в современной социальной и гуманитарной науке. Автор доказывает, что, не­смотря на отход научного дискурса от осмысления отчуждения, данное явление оста­ется характерным для современного общества потребления.

Методология и источники. Автором используются различные сведения из научных работ отечественных и зарубежных авторов. Анализируются как классические работы, так и исследования современных авторов. Марксистский подход дал основное (фунда­ментальное) представление об отчуждении. Посредством неомарксистского метода удалось эксплицировать различные формы отчуждения, существующие в современ­ном обществе. При помощи философско-культурологического подхода рассмотрена проблематика отчуждения как относящаяся к особенностям функционирования куль­туры потребления. Методологической базой послужили философские концепты от­чуждения К. Маркса, Г. Маркузе, Э. Фромма, теория превратного сектора А. В. Бузга- лина. Автором проанализирован ряд работ, не переведенных на русский язык. Результаты и обсуждение. Отчуждение есть утрата связи с самыми значимыми эле­ментами бытия и отсутствие понимания этой утраты. Отчуждение конституируется в нашем обществе в первую очередь посредством рекламы, моды и пропаганды. Соци­ализированный применительно к обществу потребления человек самостоятельно воспроизводит отчуждение. Отчуждение обладает особенным очарованием. В своих ключевых позициях марксистские и постмарксистские теории отчуждения вполне адекватны для описания современного потребительского общества.

Заключение. Обществу потребления характерно отчуждение: 1) от продуктов своего труда, 2) производственной деятельности (не имеют контроля над средствами произ­водства и вынуждены отчуждать свою рабочую силу), 3) других людей в условиях ато­мистического, «разорванного» общества индивидуалистов-потребителей, 4) осозна­ния реальных классовых интересов, 5) совершения ненавязанного личного выбора, 6) влияния на политические решения, 7) высоких нравственных идеалов и личной со­вести, 8) солидарности и коллективных действий, 9) экологии, 10) аутентичного по­требления, 11) подлинной — творческой и развивающей — деятельности.

Ключевые слова: отчуждение, общество потребления, капитализм, марксизм, мода, реклама, потребности, манипуляции

Введение. Понятие отчуждения сегодня забыто, выведено за пределы дискурса, практи­чески не используется академическим языком. Впрочем, неудивительно, что в капиталисти­ческом обществе потребления главенствует идеологическая линия, характерная для самого существования данного общества и не противоречащая его ценностным основам. Соответ­ственно, парадигма социальных и гуманитарных наук в некотором роде направляется сооб­разно «потребностям» современного капитализма. Конечно, речь не идет о жесткой цензуре и тотальной идеологизации науки и культуры. Однако целесообразнее постулировать некую «мягкую силу», направляющую дискурсивные практики. В таких условиях, выражаясь сло­вами А. Грамши, не может обладать культурной гегемонией как теория отчуждения в частно­сти, так и левая социальная мысль в целом. С помощью господствующего дискурса осу­ществляется «расчистка понятий», т е. удаление ряда «неугодных», «неуместных» для нео­либерального порядка понятий. К одному из них относится понятие отчуждения.

Отчуждение — понятие, которое требует своего возвращения в научный оборот, так как с его помощью можно с максимальной объективностью подвергнуть описанию современ­ное потребительское общество. Даже если понятие «отчуждение» редко встречается в науч­ном анализе, сам феномен отчуждения господствует в реальной жизни общества и человека. В этом заключается серьезное противоречие между бытием и спецификой его осмысления, между реальностью и научным дискурсом, эту реальность изучающим.

Методология и источники. Автором используются различные сведения из научных работ отечественных и зарубежных авторов. Анализируются как классические работы, так и исследования современных авторов. Марксистский подход дал основное (фундаменталь­ное) представление об отчуждении. Посредством неомарксистского метода удалось экспли­цировать различные формы отчуждения, существующие в современном обществе. При по­мощи философско-культурологического подхода рассмотрена проблематика отчуждения как относящаяся к особенностям функционирования культуры потребления. Методологичес­кой базой послужили философские концепты отчуждения К. Маркса, Г. Маркузе, Э. Фромма, теория превратного сектора А. В. Бузгалина. Автор проанализировал ряд работ, не переведенных на русский язык.

Результаты и обсуждение. При рассмотрении отчуждения в современном обществе важно обратиться к такому методологическому подходу, как марксизм. Эта философская си­стема отстаивает тезис, что буржуазная идеология подчиняет человека собственности. Марксизм указывает на отчужденную суть не только социума XIX в., но и современного общества потребления. Изживание частной собственности на средства производства, их национализация с последующей социализацией коррелятивно освобождению личности. Марксистские интеллектуальные построения об отчуждении отличаются высокой степенью абстракции и неполнотой, однако они выступают некоторой точкой отчета для осмысления отчуждения, характерного для капиталистической эпохи.

Как отмечал К. Маркс, человек отчужден от самого себя, его творение оказывается чуж­дой ему силой, его богатство является его бедностью, он оторван от другого человека. Пред­мет его труда властен над ним [1]. Продукт труда эксплуатируемого рабочего противостоит ему как нечто чуждое, частная собственность есть следствие отчужденного труда и внеш­него отношения рабочего к самому себе [2]. Эти марксистские тезисы остаются актуаль­ными и сейчас. Теория изъятия прибавочной стоимости описывает также современные про­изводственные отношения, внутри которых работник продает свою рабочую силу, а капита­лист ее эксплуатирует, выплачивая заработную плату меньшего размера, чем стоит продукт, который произвел трудящийся.

Анализирующий «Экономическо-философские рукописи 1844 г.» Г. Маркузе отмечает, что если отчуждение труда означает отчуждение человеческой сущности, то сам труд необхо­димо понимать как действительное выражение и реализацию человеческой сущности [3]. Со­гласно психологической теории деятельности, человек проявляет себя через разные формы де­ятельности: игру, учение, общение и труд. Следовательно, деятельность — в том числе трудо­вая — выступает основной формой самопроявления индивида. И если она отчуждена, то от­чуждается и сущность человека. Кроме того, человек посредством создания, обработки и при­своения природы создает себе свою реальность; так труд становится выражением свободы, но только если это не отчужденный труд, который носит вынужденный характер; человеку при­ходится тратить свои время и энергию на зарабатывание средств к существованию. Нередко это приводит к различным профессиональным деформациям, психологическому истощению, профессиональному выгоранию, когнитивному отупению и экзистенциальной утрате смысла деятельности. И даже если работник вместо всего этого списка психологически вредных при­обретений обеспечивает себе посредством труда интеллектуальное и профессиональное само­развитие, данный факт не отменяет отчужденности его работы, ведь труд остается вынужден­ным и частично неоплаченным (по теории изымания прибавочной стоимости).

Маркс предвосхитил явление, которое с эпохой «позднего капитализма» продемонстри­ровало себя как «вакханалия ложных потребностей». «Каждый человек старается пробудить в другом какую-нибудь новую потребность, чтобы вынудить его принести новую жертву, поставить его в новую зависимость и толкнуть его к новому виду наслаждения, а тем самым и к экономическому разорению. Каждый стремится вызвать к жизни какую-нибудь чуждую сущностную силу, господствующую над другим человеком, чтобы найти в этом удовлетво­рение своей собственной своекорыстной потребности. Поэтому вместе с ростом массы предметов растет царство чуждых сущностей, под игом которых находится человек, и каж­дый новый продукт представляет собой новую возможность взаимного обмана и взаимного ограбления. Вместе с тем человек становится все беднее как человек, он все в большей мере нуждается в деньгах, чтобы овладеть этой враждебной сущностью, и сила его денег падает как раз в обратной пропорции к массе продукции, т. е. его нуждаемость возрастает по мере возрастания власти денег. Таким образом, потребность в деньгах есть подлинная потреб­ность, порождаемая политической экономией, и единственная потребность, которую она порождает. Количество денег становится все в большей и большей мере их единственным могущественным свойством, подобно тому как они сводят всякую сущность к ее абстрак­ции, так они сводят и самих себя в своем собственном движении к количественной сущно­сти. Безмерность и неумеренность становятся их истинной мерой. <…> Промышленный евнух приспосабливается к извращеннейшим фантазиям потребителя, берет на себя роль сводника между ним и его потребностью, возбуждает в нем нездоровые вожделения, под­стерегает каждую его слабость, чтобы затем потребовать себе мзду за эту любезность. <.> Чем ничтожнее твое бытие, чем меньше ты проявляешь свою жизнь, тем больше твое иму­щество, тем больше твоя отчужденная жизнь, тем больше ты накапливаешь своей отчуж­денной сущности» [2, с. 128-129, 131]. Последняя фраза предвосхищает бинарность «иметь или быть», равно как иидея, согласно которой частная собственность сделала нас тупыми и односторонними [4]. Или мы «отдаемся» нашей собственности, воплощенной в модных и брендовых вещах, дорогих гаджетах и т. д., создаем из них светский вариант фетиша, или посвящаем себя подлинному духовному саморазвитию. Частная собственность и ее абсо­лютизация прокладывают путь первому сценарию, отчуждая человека от духовности, от аутентичного бытия. Конечно, не со всем из сказанного в приведенной цитате следует бесспорно соглашаться, так как не каждый в каждом пробуждает новые (ложные) потреб­ности. Но процитированные слова вполне иллюстрируют ту истину, что маркето­логи/рекламщики/бизнесмены и прочие «производители инаковости» ради расширения рынка сбыта и максимизации прибыли своей компании стремятся пробудить в других но­вую потребность, используя в том числе манипулятивные способы. В целом же, при свобод­ном рынке ложь и манипуляции получили гегемонию.

Трирский мыслитель квалифицировал зависимость людей от неестественных, отчуж­денных и исторически обусловленных потребностей, т. е. не укорененных в жизненных си­лах человека, а представляющих чуждые силы. С XIX в., конечно, изменились производи­тельные силы, но эта зависимость не исчезла, а тоже претерпела «прогрессивный» процесс.

Маркс писал про отчужденного производством рабочего, поскольку в то время рабочий еще не был потребителем. Для нашего времени марксистская мысль выглядит даже оптими­стично, ибо теперь отчуждение и эксплуатация распространяются далеко не только на сферу труда. Сегодня как предмет труда, так и предмет потребления имеет власть над человеком.

Позже философы стали изучать отчужденного потреблением рабочего, опираясь на ха­рактер рекламных и других воздействий. Хотя, как было замечено, начатки критики отчужде­ния при потреблении имеются у Маркса. Трирский философ подмечал, что духовность чело­века отчуждена стремлением к обладанию, преклонением и подчинением вещам, жаждой наживы. Индивиды обособлены и противостоят друг другу, вовлекаясь во взаимное отчужде­ние. Вместо личных отношений их связывают товары, которыми они обмениваются. Место физических и духовных чувств заняло отчуждение этих чувств — чувство обладания. Чувство обладания есть проявление бедности человека, отчуждение физических и духовных чувств. Доля отнятой человечности возмещается в виде денег и вещей. Все, что не может человек, могут его деньги. Страсти и деятельность тонут в жажде наживы. Подвластный отчужденным потребностям человек — обесчеловеченный человек-товар. Мы привели некоторые основные тезисы из теории отчуждения К. Маркса, вполне адекватные для нашего времени.

А. В. Бузгалиным высказывается протест против превратного сектора, создающего симулякры-миражи и не развивающего и даже разрушающего личностные качества. К пре­вратному сектору относятся: спекулятивный финансовый рынок, маркетинг и реклама, посредничество, брендирование, некоторые консультационные услуги, часть индустрии досуга (потребительская индустрия) и т. д. Здесь создаются симулякры (от вторичных дери­вативов до брендовых платьев), которые формируют фантомные потребности в фантомных результатах, признаваемые именно фантомно созданной средой. Мир имеет высокоразви­тые, но «перекошенные» производительные силы, не создающие материальной базы, кото­рая была бы достаточной для избавления людей от нищеты и обеспечения их условиями для творческой деятельности. Существует диспропорция между замедленным становлением производительных сил в секторе производства, обеспечивающих развитие качеств человека (образование, медицина, наука, культура), и активным становлением в производстве медий­ной продукции, системы манипулирования сознанием, области финансов и пр. Творческий труд высококвалифицированных специалистов, пользующихся сложнейшим оборудова­нием для создания продуктов-симулякров — пример бесполезного использования высоко­развитых производительных сил [5]. Иными словами, целая индустрия (рекламы, спекуля­тивной финансовой деятельности, маркетинга) функционирует в целях зарабатывания денег посредством формирования и закрепления отчуждающих тенденций. Таким образом, она является производительной силой, которая производит «инаковость». Именно поэтому дан­ный сектор следует называть превратным. Здесь стоит оговориться, что не всю сферу рек­ламы имеет смысл относить к превратному сектору. Та область рекламной деятельности, которая не сопряжена с манипулятивными воздействиями на реципиента, защищена от столь негативной характеристики. Превратный сектор есть сильнейшее расхищение труда, расточение ресурсов. Они тратятся не на создание чего-то действительно ценного, а на фор­мирование миражей, которые «преображают» общественное сознание.

Многие из формируемых у человека потребностей имеют внешнюю природу, будучи навязанными индустрией. Мы не склонны давать однозначно отрицательную оценку именно тому факту, что потребности конституируются внешней силой. Важно то, что ряд «наших» потребностей функционирует вовсе не в соответствии с нашими интересами. Типично консю- меристские потребности обычно сводятся к гедонизму, стремлению к индивидуальному по­зиционированию перед другими в крайне выгодном свете. Потребителю свойственно посред­ством дорогих вещей демонстрировать себя, престиж, статус, даже если он таковыми не об­ладает; так мы выходим на новую дихотомию — иметь или слыть имеющим. Эти потребности не направлены на интеллектуальное, этическое или эстетическое развитие человека.

По мысли Г. Маркузе, тот факт, что удовлетворение навязанных социальных потребно­стей делает человека «счастливее», не является убедительным. Ложные потребности служат увековечению тяжелого труда, агрессивности и власть предержащих (например, необходи­мость покупать новый автомобиль раз в два года, потребность расслабиться перед телеви­зором, «не отставать от соседей»). Пока люди подвергаются идеологической обработке и манипулированию навязанными им обществом, их ответ на вопрос о том, какие потребно­сти реальны, не может считаться их собственным. Но ни один «трибунал» не способен спра­ведливо присвоить себе право решать, какие потребности следует развивать и удовлетво­рять. Социальный контроль интроецирован в человека на такой глубине, что стирает разли­чие между навязанным и спонтанным поведением [6]. Маркузе высказывает здесь важную мысль о навязанных (отчуждающих) потребностях, но постулирует некий тупик касательно того, что мнение манипулируемого СМИ человека не является аутентичным. Он может по­лагать, что его потребности удовлетворены, и даже не думать о том, что они носят ложный характер. Однако можно поспорить касательно тотальности социального контроля: Маркузе явно его переоценивает. Нет никаких данных, указывающих на социальный контроль как тотальное явление, способное работать бесперебойно и охватывать своим влиянием каж­дого потенциального реципиента, чтобы он из статуса потенциального обретал статус ре­ального и, соответственно, максимально лояльного к контролю и к господствующей сис­теме. Реклама, пропаганда, маркетинг, конечно, обладают серьезной суггестивной силой, но неспособны в равной мере навязывать предлагаемые ими стандарты так, чтобы общество однозначно принимало их. Человек, учитывая его индивидуальные особенности (способ­ность критически мыслить, волевые, мотивационные и т. д. качества), может противодей­ствовать оказываемому в его отношении суггестивному влиянию.

Стоит отметить, что Маркузе (как и Фромм) писал свои работы в то время, когда капи­тал делился с трудом, а капиталистическое государство носило относительно социальный оттенок. Рабочие обладали достаточно большим количеством трудовых прав, свободно объ­единялись в профсоюзы. Сегодняшняя волна неолиберализма, охватившая почти весь мир, уничтожает некогда завоеванные трудящимися прежние «аспекты социальности», нивели­рует их права в трудовой сфере, усиливает отчуждение, формирует все больше ложных (ре­прессивных) потребностей, а вместе с тем увеличивает социально-экономическое расслое­ние и расширяет бедность.

Человек, вовлекаясь в безудержное потребление, пытается бессознательно дистанциро­ваться от скуки, от своей духовной пустоты и заполнить ее новомодными предметами обо­жания. Он прикладывает усилия для экономии времени, а потом растрачивает его впустую на шопинг. Таким образом, он отчуждается не от скуки, которая вскоре все равно наступает, а от подлинной, творческой и развивающей деятельности.

Тот колоссальный объем производительности, который мы имеем сейчас, создает раз­личные потребности. Огромный вклад в это производство потребностей вносят реклама, пропаганда и мода. Как писал Р. Ванейгем, знание все большего количества вещей заменяет знание своих желаний. При «умном» встраивании в общество, в систему обмена, приспо­соблении к законам воли к власти, восполняется бездонная нехватка себя [7]. «Я» стано­вится в некотором роде сконструированным модой, рекламой, системой ценностей капита­листического общества потребления.

Одним из признаков общества потребления является рост финансирования того сег­мента рекламы, который является элементом превратного сектора. В целом современность характеризуется колоссальной коммодификацией и ростом социально бесполезных или даже вредных индустрий: та же манипулятивная реклама, финансовые спекуляции и т. д. Капитал навязывает не только нормы труда и вознаграждения за труд. Он насаждает стан­дарты потребительского «выбора» посредством рекламных воздействий. Таким образом, человек овеществляется как трудящийся и как потребитель. Он претерпевает двойное ове­ществление и, следовательно, отчуждение. Необходимо осознание каждым своих настоя­щих потребностей и их удовлетворение, что достижимо только при служении производства человеку, при ликвидации спекуляции капитала на фиктивных потребностях людей.

При всей неолиберальной риторике о рынке, дающем человеку свободу, личность низ­водится до уровня объекта манипуляций моды, рекламы, индивидуализирующей идеоло­гии, политической пропаганды. В некотором роде реклама, мода и пропаганда пытаются затмить разум неразумием, реализовать отчуждение разума. Люди становятся зависимыми от рынка, стандартизированной моды, консюмеризма, денежного и товарного фетишизма. Личность превращается в вещь, несмотря на фасад антиовеществления в виде почтитель­ного обращения и игры в подчеркивание индивидуальности («этот товар создан специально для Вас»). Мегамашиной отчуждения выступает описанный Марксом базис, т. е. производ­ственные отношения, экономика в ее текущем виде. Реклама, мода и пропаганда являются агентами отчуждения, относящимися к надстройке. И эта надстройка соответствует этому базису, который нуждается в ней.

«Средний человек» вовлекается в перманентную гонку за комфортом, адаптируясь к новым условиям постоянно развивающейся «инфраструктуры» потребления. Он стремится демонстрировать окружающим свой (обычно несуществующий) статус посредством по­купки дорогих и модных вещей, обрекая себя на следование не своему индивидуальному вкусу, а быстро меняющейся моде. Это одно из проявлений духовного отчуждения лично­сти. Нередко приобретение вещей отчуждено от их использования: так, не смыслящий в искусстве человек покупает дорогую картину или книгу лишь для подчеркивания собствен­ной важности. Потребление стало самоцелью, являясь удовлетворением искусственно скон­струированных прихотей, отчужденных от реального «я», и даже великое искусство, оста­ваясь непонятым, но «престижно представленным», становится отчужденным. Особенно это происходит, когда оно не понимается, а потребляется напоказ.

У человека частично теряется критичность мышления под воздействуем манипулирующих его сознанием моды и рекламы. Он предпочитает в до неприличия «экстравертированной» форме ориентироваться на внешние соблазны, призывающие действовать по схеме «купить — недолго попользоваться — выбросить — снова купить». Вся инфраструктура потребления «вос­питывает» консюмера действовать по этой схеме, которая содействует ускорению капиталообо­рота. Если вещь не приходит в негодность посредством своего физического устаревания, она призвана меняться благодаря моральному устареванию. Потребитель излишними растратами денег, покупкой дорогих и брендовых вещей, щеголянием гаджетами осуществляет перед дру­гими людьми индивидуальный перформанс. Он пытается сконструировать высокий статус по­средством дорогих «игрушек». Мода и реклама требуют постоянно менять приобретения, чтобы «идти в ногу со временем», даже если вещи пока не утратили своего функционала, не износились. Оставив за собой реальные потребительские функции, они быстро теряют свои символические функции, и для демонстрации своей «современности» потребитель их меняет, даже если они пока не пришли в негодность — для него важно, что они вышли из моды. В об­ществе потребления господствует символическое, не позволяющее прорываться к реальному через потребление. Так происходит отчуждение от реального потребления, поскольку вещь не потреблена, не истрачена. Однако такое отчуждение не вызывает никакого психологического дискомфорта у типичного консюмера, который вовлечен в «великий миф» символического по­требления и стремится посредством перманентного процесса потребления выставлять напоказ свое (реальное или мнимое) высокое социальное положение.

В целях сравнения себя с другими реализуется квазиподглядывание посредством моды и рекламы. В одном случае индивид фиксирует своим взором окружающих, оценивая их «современность» по дорогой одежде, «продвинутым» гаджетам и т. д. Сознательно или бес­сознательно он старается соответствовать им, как минимум «быть не хуже». Квазиподгля­дывание характеризуется тем, что индивид полагает, будто наблюдает других, хотя перед ним предстает лишь отдаленный от оригинала образ, который оказывается рекламной улов­кой, телеэффектом. Медийное позиционирование товаров выступает в качестве квазипод­глядывания за другими людьми, хотя мимикрирует под истинный взгляд. Например, зритель может не задумываться о том, что рекламирующий какую-либо одежду известный актер в действильности вовсе не обязательно носит одежду этого бренда — демонстрация привер­женности не есть реальная приверженность. Так формируется идеологический фантом, ко­торый своей фантомностью отличен от подглядывания. Квазиподглядывание сопряжено с коммерчески выверенным и четко продуманным соединением двух совершенно разных объ­ектов: популярным персонажем и некоей продукцией, которой он, как утверждается в рекламном ролике, пользуется. Настоящая видимость сменяется фиктивной, подстраивающейся под реальную. Место знания о других людях заменяет фантазия о них, которая под­крепляется притягательным телеобразом.

Человек живет в условиях, когда ему приписывается меновая стоимость; его ценность в глазах других людей зависит от его коммерческого успеха — от широты кошелька и от об­ладания дорогими вещами. Человек оценивается стоимостью его товаров, и даже наиболее глубокие качества личности выражаются в деньгах как общем знаменателе товаров. Потре­бительская цивилизация делает каждого продаваемым. В ней ликвидируется интерес к тому, что нельзя товаризировать: совесть, любовь и другие человеческие качества высшего по­рядка. И отчужденный человек-вещь томится одиночеством. Моральное сознание человека все более преломляется типично капиталистическими идеологемами индивидуализма: «сделай себя сам», «иди к своему индивидуальному успеху» и т. д. Капитал смотрит на че­ловека как на эгоиста, охваченного только своей выгодой, и прививает соответствующую моральную парадигму.

Рыночная концепция стоимости, делающая акцент на меновой стоимости, вызвала ана­логичную концепцию стоимости по отношению к людям. Успех во многом складывается из умения человека продавать себя, делать себе «обертку», демонстрировать веселье, надеж­ность и амбициозность. Поэтому помимо профессиональных навыков следует обладать уме­нием позиционировать себя в соревновании с остальными. Потребителя волнует не саморе­ализация, а продаваемость самого себя. Если он «успешен», он ценен, а в обратном случае он бесполезен. Если он чувствует, что его собственная ценность определяется в первую оче­редь не собственно человеческими качествами, которыми он обладает, а его успехом на кон­курентном рынке с постоянно меняющимися условиями, его самооценка будет шаткой и по­стоянно нуждаться в подтверждении со стороны других. В результате он постоянно стре­мится к успеху, но чувствует беспомощность, неуверенность и неполноценность. Когда пре­вратности рынка выступают судьями его ценности, рушатся чувства достоинства и гордости. Человек сталкивается со своими силами как с отчужденным от него товаром, ведь вместо его самореализации в процессе их использования важен успех в процессе их продажи. Его чув­ство идентичности, как и самооценка, становится шатким, так как оно состоит из ролей, ка­кие кто-то хочет, чтобы он играл [8]. В ряде случаев подлинно человеческие, гуманистичес­кие качества только мешают человеку продавать себя, становиться успешным.

В таких условиях люди представляют собой изолированные, взаимно отталкивающи­еся атомы. Отношения между людьми принимают форму торговых отношений, отношений между товарами, что называется товарным фетишизмом. Это взаимоотношения отчужден­ных друг от друга автоматов, проникнутых рыночным мышлением по отношению друг к другу. Контакты с другими обычно поверхностны. Отчуждение между людьми сопряжено с утратой социальных уз и солидарности, с формированием явления «легкой социально­сти». Каждый служит товаром для каждого, практикуется напускное дружелюбие, так как человек может понадобиться в дальнейшем (чисто инструментальный подход к другому), но за дружелюбием скрывается безразличие и недоверие, общение подчинено выгоде. Ра­ботодатель использует нанятых сотрудников, извлекая прибавочную стоимость из их труда, рекламщик использует покупателей.

Моделью человека при капитализме выступает отчужденный человек, а тот факт, что индустрия создает и удовлетворяет все больше потребностей, принимается как признак про­гресса. Понятие свободы отражает в основном свободу потребителя выбирать между фак­тически одинаковыми видами одного товара в границах своей покупательной способности.

Человеческие отношения перверсивны, выступая результатом отношений производства и обмена. Человек — раб как другого человека, так и вещи. Каждый, обладая своей самостью, вынужден вступать с другими в отношения конкуренции вместо кооперации. Наблюдается противоречие между интересом отдельного индивида или семьи и общим интересом всех ин­дивидов. К тому же каждый интегрирован в собственную отчужденность, и ему нет дела до отчужденности других, до их проблем. Отданный во власть отчужденных потребностей че­ловек теряет свой духовный облик и становится самодеятельным и сознающим себя товаром.

Пока каждый вынужден разделять с другими агрессивные, конкурентные качества, не­обходимые для карьеры, он самостоятельно воспроизводит отчуждение. Чем более инди­вид интегрирован в ценностную среду общества потребления, тем больше воспроизводство отчуждения он «берет на себя». В этом случае явление социализации, обычно наделяемое педагогами позитивным значением, оборачивается своей негативной изнанкой. Здесь речь о том, что Э. Фромм назвал «патологией нормальности». Потребительская отчужденность стала социальной нормой: личность, которая с позиций отчужденного общества называется здоровой, с позиций подлинного гуманизма нездорова. Человек может успешно функциони­ровать в больном обществе именно потому, что он болен в гуманистическом смысле.

Свободный выбор среди разнообразия товаров и услуг не означает свободы, если «вы­бор» поддерживает контроль над жизнью, наполненной отчужденным трудом (с извлекае­мой прибавочной стоимостью) и отчуждением от принятия политических решений. К тому же «выбор» конституируется коммерческой индустрией, которая предлагает человеку ха­рактер времяпровождения, и его вкус остается объектом манипуляций.

Потребление есть отчужденная форма контакта с миром, когда мир становится объек­том алчности вместо предмета интереса и экологической заботы. При ориентации «иметь» человек смотрит на мир как на собственность, идеология потребительства желает поглотить мир целиком. Потребитель отчужден от результатов своего труда, от других людей, от при­роды, от самого себя. На последнее указывают ложные потребности. Отчужденный чело­век — тот, у которого навязчивое иррациональное стремление к идолам денег и вещей пере­крывает все его духовное богатство, и он становится рабом своего потребления, которое не является своим в подлинном смысле этого слова. Отчуждение связано с современными фор­мами идолопоклонства перед созданными человеком вещами, что самого человека делает пассивной, подчиненной вещью. Согласно Э. Фромму, служение идолам есть овеществле­ние, отчуждение и самоотречение человека. Идолы — мертвые вещи, и молящиеся им ста­новятся мертвыми вещами. Идолы современного человека — это производство, потребление, технологии, опустошение природы. Его вера связана со спасением как полным завоеванием природы. Чем богаче идолы человека, тем беднее он сам [9]. Чужой самому себе — тот, кто действует в силу навязанных ему со стороны потребностей. При капитализме отчуждение почти всеобще. В некотором роде само отчуждение как таковое обладает особенным очаро­ванием и, подобно магниту, притягивает к себе, соблазняет. Поэтому отчуждение следует рассматривать как соблазн. Можно сказать, что одни люди живут, а другие существуют. Пер­вые в той или иной степени свободны от отчуждения, их не соблазняет вещизм и знаковость предметов моды, с помощью которых вторые себя позиционируют как продвинутых, успеш­ных и современных. «Живущие» растут интеллектуально и духовно, «существующие» вме­сто развития претерпевают процесс овеществления. Вместо любви для них важны деньги, вместо самоактуализации — финансовый, статусный и властный успех, вместо истины их интересует выгода (аналогично фундаментальная наука преследует поиск истины, а при­кладная — инструментальную пользу). Они выбирают отчуждение вместо подлинной жизни. Их «жизнь» насыщается не этикой, эстетикой, истиной и солидарностью с другими людьми, а вещами, символами статуса, позиционированием себя в выгодном свете и конкуренцией.

Также наблюдается отчуждение от природы. Человек когда-то находился во власти при­роды. У него не было средств производства, чтобы преобразовывать окружающую среду под свои потребности, он оставался лишенным возможностей подстраивать природу под свои ин­тересы. Природа выступала для него суровой матерью-хозяйкой, с ее «прихотями» были свя­заны разные лишения: голод, холод, влияние времен года, различные бедствия. Цепи зависи­мости от природы удерживали человека в страхе перед окружающей его средой. Но развитие цивилизации было сопряжено с совершенствованием средств производства, и человек стал постепенно преобразовывать природу, делая свое существование более безопасным и ком­фортным. В наше время произошел бунт против природы. Диалектика заключается в том, что, тщательно выстраивая посредством манипулирования природой собственную безопасность, человек отчуждается от окружающей среды и посредством этого отчуждения создает новые опасности. Он считает себя демиургом, способным покорить природу, однако она ему сопро­тивляется так, что назревший экологический кризис уже способен уничтожить жизнь на Земле. Более того, именно капиталистический способ производства оказывается крайне рас­точительным по отношению к окружающей среде. Капитал вместо природоохранных мер ин­тересуется прибылью, а эти меры рассматриваются им как ненужные, избыточные издержки. Ради максимизации прибыли инициируется крайне антиэкологичный феномен запланирован­ного устаревания, когда производимый продукт специально создается недолговечным, чтобы потребитель перманентно покупал аналогичные продукты. Этот феномен усиливают мода и реклама, постоянно призывая к антиэкологической практике: купил — попользовался недолго (пока продукт не выйдет из моды, хотя он может оставаться вполне функциональным) — вы­бросил — купил новый, но более модный. Так множится объем избыточного мусора, выбра­сываемого производством и потреблением в атмосферу, воду и почву. В общем, если когда-то человек был зависим от природы, теперь он от нее отчужден. Как на заре цивилизации среда создавала опасности для человека в ответ на его бессилие против нее, так и теперь она про­должает это делать, но уже в ответ на его прометеевские амбиции и действительную силу по преобразованию природы и ее загрязнению.

Капитал обходит своим вниманием как страдания эксплуатируемых рабочих и вырож­дение человечества насаждаемой им культурой, так и антиэкологические практики с их гло­бально-катастрофическими последствиями. И эта социальная, культурная и экологическая безответственность — не проявление злой воли отдельных капиталистов и даже не злая воля всего класса. Речь идет о системной тенденции, поскольку сама логика накопления капи­тала, логика выживания и конкуренции заставляет держателей средств производства отхо­дить от ответственности перед человечеством и природой.

Культура в мире отчуждения рассматривается как духовное производство, зависимое от рынка. Она в значительной части подчинена (подобно идеологии, являющейся частью куль­туры) интересам крупного капитала и своими содержательными характеристиками проти­воречит подлинным интересам трудящихся. Так, она усыпляет всякое проявление у рабочих классового сознания, вместо которого актуализирует мещанство и вещизм. Реализуется пер­манентная пропаганда о неких общих интересах между трудом и капиталом, рабочими и топ-менеджером, которые в мире капиталистического отчуждения невозможны. Еще Э.  Фромм отмечал возникновение области психологии, основанной на желании манипули­ровать рабочим и служащим. Эту область назвали «человеческими отношениями». То, что Тейлор сделал для рационализации физического труда, психологи делают для умственного и эмоционального аспекта работника. Его превращают в вещь, с ним обращаются как с ве­щью, а так называемые человеческие отношения являются бесчеловечными, потому что они овеществлены и отчуждены [10].

СМИ формирует идеалы, зачастую невыгодные для интересов социального большин­ства. Помимо идеалов создается основа поведения, которая соответствует интересам мани­пулирующего, а не манипулируемого. При современных (пост)демократиях люди могут вы­ражать свою избирательную волю, но их пытаются сделать объектами с заданной волей, противоречащей их классовым интересам. Так избирательное право превращается в симу- лякр. Пропаганда, как и манипулирующий сегмент рекламы, убеждает людей верить в то, что не согласуется с их интересами. Важно воздействие на потребительский выбор покупа­теля или на политический выбор избирателя, а не разумность и полезность рекламируе- мого/пропагандируемого.

Есть точка зрения, согласно которой рабочий изнуряет себя для создания машины и получает достаточно для ее покупки: эксплуатирующая его система дает как цель, так и возможность ее достижения. Поэтому сознание невыносимого характера системы предла­гается искать не в невозможности удовлетворения потребностей, а в сознании отчуждения, ложности потребностей, в факте бессмысленности жизни [11]. В условиях господства нео­либерализма едва ли эта позиция актуальна. Она была обоснованна во времена, когда запад­ный капитализм функционировал с оглядкой на социалистический блок и был вынужден подстраиваться под своих рабочих, чтобы они не смотрели с завистью на «ту сторону» и не вопрошали, почему «там» есть социальные гарантии, столь нехарактерные для наших стран. Неолиберальная волна характеризуется отходом от социальных завоеваний, харак­терных для прежнего периода «социального капитализма», когда капитал более или менее делился с рабочими. Неолиберализм медленно, но верно нивелирует прежние «привилегии» рабочего класса, и теперь уже нельзя сказать, что рабочий получает достаточно для покупки того, что он создает. И потому сознание невыносимого характера системы следует искать во все большей трудности удовлетворения потребностей, хотя в условиях общества потребле­ния ассортимент этих потребностей постоянно и неуклонно расширяется, создается огром­ный массив ложных потребностей.

Как замечает Р. Ванейгем, современность погружена в нищету изобилия. Каждое удоб­ство обещает освобождение и оказывается лишь очередным бременем [12]. Только позво­лим себе немного поправить французского философа: каждое новое удобство, каждый не­давно произведенный и окутанный ореолом моды новый гаджет в малой степени обещает освобождение (от чего?), поскольку массовое сознание в наименьшей степени грезит та­кими категориями. Скорее, потребительские товары вместо освобождения обещают еще большую укорененность в современности посредством повышения меры комфорта, уюта, престижа. Смена этих товаров на более новые есть «освобождение» от прежнего (недоста­точного) комфорта для обретения нового, который вскоре снова будет представляться недо­статочным и несовременным. И этот процесс конформистского и нерационального приспо­собления к придуманным индустрией стандартам моды уходит в дурную бесконечность…

Отчужденный человек-потребитель создает целую систему зависимости — от гаджетов, вещей, новомодных приобретений. Они формируют его Я, гордость за себя, чувство пре­восходства перед другими. Отчужденному человеку бывает свойственно сливаться с некоей великой силой, с вождем, с идеологией. Отчужденный человек обычно аполитичен. Он по­лагает, что от него все равно ничего не зависит. А когда все общество представляет собой совокупность таких индивидуализированно-деполитизированных людей, тогда действи­тельно они ничего не могут изменить к лучшему, общей волей повлиять на действия влас­тей. В таком случае миф сознания, выраженный во фразе «я не могу ничего изменить в по­литическом смысле» обретает реальность, становится социально действующим мифом.

Современный прогресс в науке, технике, создании различных благ для повседневного пользования можно рассматривать диалектически. С одной стороны, он доставляет в общест­венную и индивидуальную жизнь комфорт и в целом характеризует движение цивилизации к более высокому уровню развития. Но, с другой стороны, этот прогресс — он же прогресс от­чуждения человеческого труда и досуга. Рациональность прогресса идет рука об руку с капи­талистической рациональностью максимизации прибыли и превращением человека как в от­чужденного производителя, не имеющего в руках средства производства, так и в не менее отчужденного потребителя, который центрирует свое внимание на перманентно создаваемых и пересоздаваемых индустрией стандартах потребления. Производительность и вся «инфра­структура потребления» остаются репрессивными. Они, способствуя росту бытового ком­форта, усиливают отчужденность и подавляют само осознание отчужденности. В особенном единстве находятся прогресс и закабаление, товарный переизбыток и формируемые на его основе ложные потребности (выгодные владельцам капитала), эмансипация в одних сферах и угнетение в других, рост производительности и сохранение эксплуатации, профицит благ и дефицит ресурсов, рост жизненного комфорта и загрязнение окружающей среды.

В общем, по ряду своих ключевых характеристик остаются актуальными и для современ­ности теории отчуждения, предложенные К. Марксом, Г. Маркузе, Э. Фроммом и другими ав­торами. Представители Франкфуртской школы в своих работах дали характеристику общества середины XX в., когда в передовых капиталистических странах господствовала модель «соци­ального капитализма». Недаром та эпоха называлась славным тридцатилетием, где капитал не­плохо делился с трудящимися. Однако в период неолиберализма описываемые проблемы только усиливаются, и отчуждение вместе с социальной атомизацией лишь углубляются.

Заключение. Конечно, невозможно в рамках одной статьи претендовать на создание целостной и содержательно полной теории, которая охватывала бы, описывала и объясняла все аспекты отчуждения нашего времени. Однако в качестве основного вывода выполнен­ного исследования можно констатировать, что люди отчуждены 1) от продуктов своего труда, 2) производственной деятельности (не имеют контроля над средствами производства и вынуждены отчуждать свою рабочую силу), 3) от других людей в условиях атомистичес­кого, «разорванного» общества индивидуалистов-потребителей, где каждый сам за себя, 4) осознания реальных классовых интересов, 5) совершения (ненавязанного) личного вы­бора, 6) влияния на политические решения, 7) высоких нравственных идеалов и личной со­вести, 8) солидарности и коллективных действий, 9) экологии, 10) подлинного потребления, 11) аутентичной — творческой и развивающей — деятельности. Отчуждение есть утрата связи с самыми значимыми элементами бытия и отсутствие понимания этой утраты.

Настоящий показатель социального прогресса — вовсе не рост технологий, производи­тельности, валового внутреннего продукта и т. д. Это — движение к разотчуждению, рас­цвету науки, искусства, образования, защите природы, всестороннему развитию личности, эгалитаризму и подлинному праву каждого оказывать воздействие на принятие общих ре­шений. Богатый человек — тот, который не имеет многое, а есть многое. Человек из прежнего состояния объекта обстоятельств должен стать их субъектом, освободиться не только от по­литического и экономического угнетения, но и от давления вещей. Для описания того, каким образом и с помощью какого социально-философского, политологического, культурологи­ческого учения это можно сделать, потребуется отдельная работа вполне внушительных размеров. Пожалуй, более полно проработана философская теорияи практики разотчужде- ния в марксизме и некоторых направлениях неомарксизма.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Маркс К. Конспект книги Джемса Милля «Основы политической экономии» // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. / пер. с нем. Т. 42. М.: Политиздат, 1974. С. 5-40.
2. Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 г. // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. / пер. с нем. Т. 42. М.: Политиздат, 1974. С. 41 -174.
3. Marcuse H. Heideggerian Marxism / by R. Wolin and Jo. Abromeit. Nebraska: Univ. of Nebraska Press, 2005.
4. Маркс К. Подготовительные работы для «Святого семейства» // К. Маркс, Ф. Энгельс. Со­чинения / пер. с нем.; под ред. Д. Рязанова. III. М.-Л.: Госиздат, 1929. С. 613-670.
5. Бузгалин А. В. Поздний капитализм и его пределы: диалектика производительных сил и производственных отношений (к 200-летию со дня рождения Карла Маркса) // Вопросы поли­тической экономии. 2018. № 2. С. 10-38.
6. Marcuse H. Towards a Critical Theory of Society. Collected papers of Herbert Marcuse. Vol. 2 / by D. Kellner. NY: Routledge, 2001.
7. Vaneigem R. The Book of Pleasures // org. URL: https://libcom.org/article/book-pleasures-raoul-vaneigem (дата обращения: 17.03.2025).
8. Fromm E. The Erich Fromm Reader / by R. Funk. NY: Humanities Press Int. Inc., 1994.
9. Fromm E. The Essential Fromm. Life between having and being / by R. Funk. NY: Open Road Media, 1995.
10. Fromm, E. The Dogma of Christ and Other Essays of Religion, Psychology and Culture. NY: Holt, Rinehart and Winston, 1963.
11. Meszaros I. Structural Crisis Needs Structural Change // Monthly Review. 2012. Vol. 63, № 10. URL: https://monthlyreview.org/2012/03/01/structural-crisis-needs-structural-change/ (дата обраще­ния: 01.2025).
12. Vaneigem R. Basic Banalities (Parts I & II) // org. URL:https://libcom.org/article/basic- banalities-parts-i-ii-raoul-vaneigem (дата обращения: 19.03.2025).

Ильин А.Н. Отчуждение в обществе потребления // Дискурс №4, Т. 12, 2026. С.19-33.