Неолиберализм и демократия

Критически проанализирована демократическая теория неолиберализма. Поскольку рынок ограничива­ет социальные права, в нем наблюдается антидемократический элемент. Так как неолиберализм стремится сократить функционал государства до уровня «ночного сторожа», на место государства приходит корпоративный капитал. Его никто не избирает, он не подотчетен обществу и избегает социального контроля, а потому его главенство не сопря­жено с демократией. Затронута проблема размещения транснациональным бизнесом корпораций в тех странах третьего мира, где правительства наиболее жестким образом не допускает возможности забастовок и ограничивает права трудящихся.

Ключевые слова. неолиберализм, демократия, капитал, транснациональный капитал.

 

Введение

Защитникам неолиберализма свойственно утверждать, что рынок обязательно формирует демократический порядок. Однако идеи Ф. фон Хайека и его последователей, в соответствии с которыми личная и политическая свободы возможны только при экономиче­ской свободе, а социализм предполагает лишь диктат [22], опроверг­нуты историей и безнадежно устарели.

Демократию нельзя реализовать без эффективного социально­го государства. Она невозможна при несправедливом перераспре­делении ресурсов, росте социально-экономического неравенства, неолиберальном попрании социальных прав трудящихся. Так, част­ная собственность на средства производства подразумевает эксплу­атацию человеком человека, и лишь при общественной собственно­сти реализуема подлинно демократическая мера — распределение ресурсов.

При демократии, то есть всеобщем выигрыше, едва ли осущест­вимо накопление капитала по принципу нулевой суммы. Для тако­го накопления необходимо разделение на небольшое властвующее меньшинство и огромное большинство. Обладающие максимумом статусных и финансовых благ могут использовать свои ресурсы для формирования общественного мнения, лоббирования собственных интересов в ущерб интересам других людей и огромных социальных групп. Они могут покупать медиа, суды, общественные организации, партии, кандидатов на выборы и сами выборы.

Стремительный рост неравенства и расширение бедности, отказ государства от своих социальных обязанностей и углубление обще­ственной несправедливости не имеют отношения ни к демократиза­ции, ни к свободе. Реальность не оставляет места идее о благости неолиберализации для всех и о равенстве шансов. «Когда говорят деньги, — все остальные обречены слушать. По этой причине демо­кратическое общество не может допустить неограниченного накопле­ния. Социальное и гражданское равенство предполагает по крайней мере грубо-приблизительное экономическое равенство» [16. С. 21]. Демократия — социально-экономические изменения, реализуемые общественным большинством ради общественного большинства. Не­олиберализм категорически противостоит этому. Недаром наблюда­ется отсутствие общественного контроля (отчетности и открытости) корпоративного сектора. В предыдущей статье мы начали теоретиче­скую разработку связи между неолиберализмом и демократией [11]. В данной работе мы расширяем начатый анализ.

Неолиберальное сужение прав трудящихся

«Для развития демократии …необходимы как минимум отсутствие бедности и социальная стабильность., достаточно большой объем свободного времени у каждого члена общества (соответственно — невысокая продолжительность рабочего времени и условия для не­рыночного использования времени досуга), общедоступность культу­ры и образования, практическая вовлеченность большинства членов общества в деятельность институтов гражданского общества (это формирует политическую ответственность и навыки управления). Все это предполагает системы развитой социальной ответственности государства и бизнеса, что крайне противоречиво сочетается со сво­бодным развитием рынка и частной собственности» [4, с. 70]. Если исходить из критериев отсутствия в СССР рождающей аполитичное потребительское сознание массированной коммерческой манипуля­ции и влияющего на государство капитала, наличия полной заня­тости, прав трудящихся и социальных гарантий, общедоступности медицины и образования, относительного равенства, можно сказать, что советская система была намного демократичней постсоветской.

При наступлении на социальное государство неолиберальной вол­ны, когда связанные с ней коммерциализация и деиндустриализация доходят до крайностей, происходит нарушение и сужение тех самых прав, о защите которых вещают с высоких трибун лоббисты свобод­ного рынка. Неолиберальное уничтожение общественной собствен­ности лишает людей их социально-экономических и политических прав. Отрицаются права на труд, достойный заработок, политиче­ское волеизъявление, жилье, пенсии, льготы, бесплатные медицину и образование, жизнь в целом. Разрушение социального государства делает невозможной реализацию ряда прав. Именно это нарушение прав совместно с потерей экономического благосостояния и полити­ческого суверенитета произошло в России в 1990-е гг. Свобода слова и беспристрастность СМИ при неолиберализме серьезно ограничи­ваются, а вместе с этим ограничиваются и соответствующие права. Часто, особенно в условиях борьбы трудящихся за свои интересы, неолиберальные власти ограничивают право на публичное выраже­ние собственного мнения.

Когда государство перестает заботиться об обществе и защищать человека от неуверенности в завтрашнем дне, от страха будущего, когда оно отказывается страховать граждан от последствий их оши­бок, так называемые политические права становятся декларацией. «Не следует ждать помощи …от государства, которое не является и не собирается быть социальным. Без предоставления всем и каждо­му социальных прав значительная и, по всей вероятности, растущая часть населения осознает, что имеющиеся политические права бес­полезны и не заслуживают внимания. В то время как политические права нужны для утверждения социальных, социальные права абсо­лютно необходимы для того, чтобы политические стали реальными и действенными. Обе эти категории прав нуждаются друг в друге; их выживание возможно только в единстве» [3. С. 76]. Таким образом, неолиберализм и демократия несовместимы.

Демократическая повестка ставит в центр интересы общественно­го большинства, а неолиберальная — обеспеченного финансами и властью индивидуума, абсолютизацию частных прав по сравнению с общественными. «Родившись… из благородных целей освобожде­ния людей от деспотизма и крепостничества, либерализм уже в XIX в. стал идеологией расчетно-денежных отношений между людьми, то есть. свелся к обоснованию свободы богатых людей/стран становить­ся еще богаче за счет бедных. Либерализм разрушал патриархальные консервативные отношения и привносил в жизнь общества принцип ’’Человек человеку — волк”» [13. С. 175]. Былые благородные цели не трансформировались в новое освободительное благородство.

Совмещение демократии и неолиберализма требует особого пони­мание демократии, далекого от смыслаэтого слова. В целом «демо­кратичная» теория неолиберализма антинаучна и работает на об­ман масс, социально-экономическое расслоение и обогащение и так сверхбогатых. И разработана она была совсем не ради демократиче­ской цели достижения блага для большинства.

Акцент на экономической свободе удобряет поле для роста нера­венства, расширения бедности и отрицания демократии [12]. Невме­шательство государства в экономику, реализация принципа «рынок сам все расставит по местам» способствует монополизации, форми­рующейся в ходе либеральной борьбы всех против всех. Типичный для неолиберализма рост неравенства оборачивается ликвидацией демократических благ. Так, странно рассматривать положение оли­гарха и простого рабочего в контексте политического равенства. Олигарх, в отличие от рабочего, может использовать свое благо­состояние для наращивания политического влияния через прямую покупку голосов, финансирование политических партий и других общественных организаций, подкуп отдельных чиновников, исполь­зование своих медиа как трансляторов выгодной ему идеологии. При неолиберальном капитализме волеизъявление реализуется кошель­ком, а не голосованием.

При широком развитии рынка в США доминирует ситуация «один доллар — один голос» вместо «один человек — один голос». Фор­мально все могут голосовать, но способные платить имеют приви­легии. Голос у каждого один, а денег у всех по-разному. Говорить о политическом равенстве тех, кто экономически дифференцирован, не приходится. Еще В.И. Ленин утверждал: «От того, что рабочий провозгласит свое равенство с Рябушинским, а крестьянин себя — равным помещику с 12 тыс. десятин земли, от этого сладко жить не будет бедным» [15. С. 299]. Избирательное право превращено в предмет купли-продажи. Так, Г. Маркузе еще в конце 1960-х го­дов писал, что возможность влиять на большинство слишком затрат­на для оппозиции, что превращает в фарс свободную конкуренцию и обмен идеями. Неравенство средств не дает левым иметь равное право голоса и равный доступ к СМИ. К тому же общественное со­знание направляется в нужную сторону. Социальное большинство образуется не развитием независимой мысли, а путем монополисти­ческого или олигополистического управления общественным мнени­ем без террора и почти без цензуры. И большинство увековечивает торжество интересов тех кругов, которые сделали его большинст­вом. Оно отвергает перемены, которые выводят за рамки системы. Составляющие это большинство индивиды отождествили свои част­ные интересы со своими политическими функциями, свою волю — с волей правящих кругов. Идеология демократии скрывает отсутст­вие ее содержания [17]. Эта ситуация характерна для большинства стран мира.

Экономическая свобода в контексте не отдельной страны, а гло­бального региона способствует росту крупнейших экономических акторов, которые могут продавливать нужные им властные решения, причем не обязательно только одного государства.

Парадоксально следующее явление. Либералы выступают за рас­ширение свободы личности, за демократические принципы, за при­оритет индивидуальности над коллективностью, и в то же время за отход государства от экономики, за минимизацию его полити­ческой власти. Реализация проповедуемого либералами (а заодно и либертарианцами) ослабления государства, ограничения его влияния на общество замещает государство не самодостаточным и самоор­ганизующимся обществом, способным самостоятельно решать свои дела, выстраивать образ будущего и двигаться к нему. Самоустра­нившееся государство оставит лакуну для ее заполнения другими силами, которых не принято выбирать демократическим народным волеизъявлением и которые настроены совсем не гуманистически по отношению к широким массам. «Высочайшая ирония истории… в том, что радикальный индивидуализм служит идеологическим оправданием неограниченного могущества того, что большое число людей воспринимает в качестве гигантской анонимной власти, управ­ляющей их жизнями без .публичного демократического контроля» [10, с. 70].

Ограниченное в своих возможностях государство замещается транснациональным капиталом. Эти внешние силы навязывают об­ществу выгодную им идеологию, часто чуждую и губительную для культуры и экономики этого общества, и вместе с тем осуществля­ют необходимую для корпораций, а не для общества систему хо­зяйствования. Вместо демократии приходит утрата культурного, экономического и политического суверенитета. Получившие власть внешние структуры заинтересованы в том, чтобы минимизировать конкурентный потенциал захваченных обществ и извлечь из них максимальную прибыль. Они не имеют обязательств перед объек­тами управления. В отличие от государства, они в принципе не по­дотчетны обществу и лишены социальных обязательств. Их никто не выбирает, их решения непубличны. Народы не влияют на их ре­шения — эгоистичные и своекорыстные. Они пользуются своей без­ответственностью, разрушая социальные гарантии.

Сложно говорить о демократизации мира, когда руководителей ТНК и глобальных монополий, влияющих на политику в разных странах, не выбирают демократическим путем, и у них нет социаль­ной ответственности перед какими-либо народами. Они принимают решения без опоры на мнение общественного большинства. При этом нет никаких национальных (они в принципе были бы неэффективны) или международных организаций, которые контролировали бы дея­тельность транснациональных и глобальных коммерческих акторов. «Если ведущий кандидат в президенты развивающийся страны терял расположение Уолл-стрит, банки могли просто вывести свои деньги из этой страны. В результате избиратели оказывались перед жест­ким выбором: покориться Уолл-стрит или столкнуться с серьезным финансовым кризисом. Получалось, что у Уолл-стрит было больше политической власти, чем у граждан страны» [20].

Наступление приватизации, дерегулирования и коммерциализа­ции, сокращение общественного сектора, уход государства от реше­ния социально-экономических проблем указывают не на углубление, а на свертывание демократии.

«Глобализация несет с собой феномен нового авторитаризма; его носителями выступают международные кредитно-денежные и тор­гово-экономические организации, транснациональные корпорации, фондовые биржи и другие рыночные институты. Их экономическая власть строится на принципах, отличных от демократических. Дей­ствия агентов рынка основываются на калькуляции выгод и издер­жек. Здесь не голосуют, а покупают и продают. Здесь не выбирают, а нанимают и увольняют. Решения транснациональных рыночных учреждений, оказывающие влияние на судьбы миллионов людей во многих странах, выносятся никем не избранными и не подо­тчетными демократическим институтам чиновниками, принимают­ся за закрытыми дверями, нередко в сговоре с коррумпированны­ми местными элитами» [5. С. 94]. Принимаемые истеблишментом крупнейших корпораций решения влияют уже не только на обще­ство, но и на общества, а общественность не участвуют в форми­ровании корпоративной политики. «Когда приходит корпорация и говорит целой стране ”ам”, это не демократия. Это просто… другой авторитаризм — не политический, а корпоративный» [8. С. 397-398]. Те, кого люди выбирают, не имеют власти, а тех, у кого она есть, никто не выбирал.

Американский философ Джон Дьюи заметил: «Политика — это тень, которую большой бизнес отбрасывает на общество» [23. С. 318]. В условиях неолиберальной глобализации точнее сказать так: поли­тика, в том числе охватывающая разные страны, — это тень, кото­рую транснациональный бизнес отбрасывает на различные общества. Вспоминается фраза Б. Березовского: «капитал нанимает на работу правительство».

Независимость корпораций от государств и их неподотчетность перед каким-либо органом, представляющим общественные инте­ресы, отмечал еще президент Чили С. Альенде на Генеральной ас­самблее ООН в 1972 г. Говоря о выкачивании ресурсов из слабых стран, он отметил, что лишь за один год чистые прибыли, вывезен­ные ТНК из стран третьего мира, превысили1,7 млрд. долл., в том числе из Латинской Америки более 1 млрд., из Африки 280 млн., из стран Дальнего Востока 366 млн., из стран Ближнего Востока 64 млн. долл. Корпорации безнаказанно вторгаются в функциониро­вание самого жизненно важного механизма государств и вызывают его полную дезорганизацию [1].

Деятели какого-либо правительства пусть слабо, но все-таки от­вечают перед своими гражданами. Корпорации же отвечают только перед своими акционерами. Конечно, вовсе не всегда государства несут ответ перед своим населением, а корпорации — перед акцио­нерами, но это уже другой вопрос. По меткому выражению Н. Хом­ского, то, что именуется неолиберализмом, «подрывает суверенитет народа, смещая полномочия принятия решений от национальных властей к ’’виртуальному парламенту” инвесторов и кредиторов… ор­ганизованных в корпоративные институты. Этот виртуальный пар­ламент может применять право вето в отношении государственного планирования путем бегства капитала и атак на валюты, благодаря либерализации финансовых потоков, которая явилась составной ча­стью демонтажа Бреттон-Вудской системы, учрежденной в 1944 г.» [24. С. 267-268].

Демократия, право и мораль становятся маргинальными при го­сподстве рынка. В отсутствие эффективного для общества госрегули­рования самым влиятельным дозволено практически все. И они инве­стируют деньги не в социально значимые проекты, а в наращивание личной прибыли и господства над массами.

Борьба корпоративного капитала против демократии

С определенного момента западные корпорации принялись пе­реносить свое производство в страны с дешевой рабочей силой, снижая издержки на оплату труда и делая рабочий класс у себя на родине менее широким и менее способным к консолидации. Те­перь они могли отвечать на требования рабочих: «довольствуйтесь тем, что имеете, иначе мы перенесем предприятие в страну треть­его мира, и вы лишитесь работы». С другой стороны, привлечение мигрантов в развитые страны из неразвитых вызывает снижение зарплат местного населения (ведь его всегда можно наказать за вы­сокие требования заменой на менее притязательных мигрантов) и вносит вклад в деклассирование общества, в снижение возможно­сти для роста классового сознания и объединения рабочего класса. По сути, это отъем прав у рабочих. К тому же само существование дешевой рабочей силы, которую так любят использовать ТНК, ука­зывает на дефицит демократии. Ведь эта сила дешева из-за отсут­ствия трудовых прав.

ТНК требуют от принимающих стран отказаться от всего, что будет восприниматься ими в качестве издержек. Так, выставляются требо­вания освободить пришедший капитал от выплаты налогов, снизить пошлины, отменить ограничения на движение капитала, отказаться от социальной помощи, экологических стандартов, системы защиты прав трудящихся (в идеале — вообще от всяческих трудовых прав). Капитал с удовольствием приходит туда, где запрещены профсою­зы, стачки, забастовки и другие институты и способы защиты прав рабочих. В странах третьего мира, куда переносится производство из богатых стран, господствует незащищенность труда, упрощение процедур найма и увольнения и прочие совсем не демократические явления. Нередко там даже фабрики и заводы строятся с наруше­нием строительных норм, а ни о какой безопасности рабочих мест никто и не думает.

Глобальный капитал отлично себя чувствует там, где у людей ограничены права, а значит, и возможности оказывать давление на корпоративный сектор. В таких странах нередко устанавливают­ся жестокие военные режимы, которые репрессируют социальных активистов, даже мирно протестующих против приходящего в стра­ну капитала. Так, в Нигерии Кен Саро-Вива организовывал кампа­нии ненасильственного сопротивления, желая защитить народ огони от разоряющей его деятельности корпорации «Шелл». Нигерийская военная диктатура повесила Саро-Виву, обеспечив победу не демо­кратии, а крупнейшего бизнеса.

Государства-мишени уступают требованиям капитала, теряя воз­можности контролировать свою экономику, обеспечивать права лю­дей и решать социальные проблемы. Диктаторские правительства выгодны капиталу, поскольку они гарантируют отсутствие выраже­ния социального недовольства. Капитал не гнушается устанавливать чрезмерно длительный рабочий день и эксплуатировать детский труд. В первую очередь он идет туда, где наличествует система репрес­сивного контроля над рабочими. Власти периферийных стран ради привлечения инвестиций нередко начинают конкурировать за вы­страивание наиболее приемлемой для транснационального капитала социальной, юридической и экономической ситуации. В частности, они действуют по принципу: чем меньше у нас защищены права тру­дящихся, чем сильнее мы подавляем их протесты, тем лучше для нас в деле привлечения капитала. Нет прав и свобод — нет борьбы против ТНК — есть полная свобода и прибыльность для капитала. Только бурное воображение окончательно заболевшего неолибера­лизмом человека способно характеризовать это как экспорт транс­национальным капиталом демократии.

Западным корпорациям выгодно размещать свои заводы в «мер­твых зонах», где высок уровень безработицы и нет сильных органи­заций, борющихся за права человека. Так, в Гаити ТНК платят рабо­чим 11 центов в час, а в Индонезии в 1990 г. на обувном предприятии дети за 13 центов в час шили туфли, себестоимость которых состав­ляла 2,6 долл. И которые продавали за 100 долл. При этом США отказались подписать международную конвенцию, запрещающую детский и принудительный труд [18]. В условиях неолиберализма производство опирается во многом на труд детей и рабочих-иммиг- рантов. В 1990-х гг. из 1.148 млн. детей 100 млн. жили практически на улице и 200 млн. работали. В частности, 146 млн. азиатских де­тей работали на производствах автомобильных деталей, игрушек, одежды, продуктов питания, в области металлообработки и в хими­ческой промышленности. Эксплуатация детского труда характерна и для развитых стран: 40% английских и 20% французских детей работали для пополнения дохода семьи или просто для выживания. По данным ООН, каждый год рынок сексуальных услуг пополнялся миллионом детей [21].

Н. Кляйн описывает, как в странах «третьего мира» корпорации создают зоны активной эксплуатации труда. Людям платят мини­мум, позволяющий только поддерживать физическое состояние. Ра­бочий день длится от 12 до 16 часов. Нередко назначаются ночные смены и сверхурочные работы, отказ от которых приводит к уволь­нению. Были случаи, когда люди умирали от таких условий труда. Рабочий день нормирован настолько жестко, что выйти в туалет за­прещено. Даже беременным работницам не делают послаблений: их заставляют работать в ночную смену или сверхурочно без дополни­тельной оплаты, нагружают тяжелым физическим трудом, не отпу­скают к врачу, что приводит к выкидышам. Бывает, их принуждают делать аборты или вынуждают уволиться, а других женщин проверя­ют на наличие менструации. О профсоюзах говорить не приходится. Никаких гарантий труда нет, никто не защищает права трудящихся. Не соблюдаются нормы по охране труда и противопожарной без­опасности (в результате бывают страшные пожары). Забастовки по­давляются силовыми способами, а люди постоянно запуганы. В не­которых случаях «смутьянов», то есть тех, кто требовал изменений, просто убивают. Ряд корпораций эксплуатируют в странах третьего мира детский труд. Иные ТНК были связаны с самым жестокими и репрессивными режимами Бирмы, Индонезии, Колумбии, Нигерии [14]. Часто мы встречаем в одной стране анклавы домодерна и арха­ики в виде потогонного производства и анклавы постмодерна в виде использования самых современных технологий. В данном контексте домодерн и постмодерн совместимы, как совместимы архаичные фе­одальные порядки с постиндустриализмом.

В 2006 г. iPod продавался за 299 долл., а общие расходы на полно­стью перенесенное за рубеж производство составляли 144,40 долл., то есть доля валовой прибыли в цене составляла 52%. Оставшие­ся 154,60 долл. распределялись между Apple, ее дистрибьютора­ми и — через налоги — государством. Эти 52% от конечной цены являлись добавленной стоимостью, которая образовалась внутри США и внесла вклад в их ВВП. В создании iPod и его компонентов в 2006 г. использовались 41 тыс. рабочих мест, из которых 27 тыс. за пределами США и 14 тыс. В США. Иностранные рабочие заня­ты преимущественно в области низкооплачиваемого производства, а рабочие места в США распределены между высокооплачиваемы­ми инженерами и менеджерами, низкооплачиваемыми работниками розничной торговли и неквалифицированными трудящимися. Всего тридцать человек из работавших в США были заняты в производ­стве (их среднегодовая зарплата составляла 47,6 тыс.долл.); 7.789 были заняты в розничной торговле и других неквалифицированных сферах (среднегодовая зарплата 25,6 тыс.долл.). Остальные 6.101 были менеджерами и инженерами, занимавшимися исследованиями и разработкой; на них приходилось более двух третей от зарплат, выплаченных в США, а их среднегодовой доход составлял 85 тыс.

долл. При этом 12.250 занятых в производстве китайских рабочих получали менее полутора тысяч долларов в год, то есть всего 6% от средней зарплаты занятого в продажах американского работни­ка, 3,2% от зарплаты занятого в производстве американского рабо­чего и 1,8% от зарплаты американского «профессионала». Число занятых в создании и продаже iPod работников было одинаковым в США и Китае, но в США в целом было выплачено 719 млн. долл. зарплат, а в Китае — 19 млн. [19].

Мы наблюдаем также социальную безответственность ТНК по от­ношению к «своим» же — западным — рабочим. Ведь перенос про­изводства в третий мир лишает рабочих мест народы тех стран, где ТНК имеют «прописку». Огромное значение имеет и сверхэсксплу- атация рабочих из третьего мира в условиях неэквивалентного об­мена. Им платят намного меньше, заставляют работать дольше, дер­жат зачастую в бесчеловечных условиях, но производительность их труда вовсе не ниже производительности труда западных рабочих. Поэтому лжива неолиберальная идея о том, что им платят меньше за меньший труд и меньшую прибавочную стоимость, которую они дают корпоративному руководству. Мобильный капитал использует сложившееся в мире неравенство для усиления конкуренции внутри немобильной рабочей силы и одновременно с этим углубляет данное неравенство.

Угнетение трудящихся в бедных странах оборачивается выгодой для жителей богатых стран. Так, большая часть кофе в мире вы­ращивается на небольших семейных фермах, обеспечивающих заня­тость 25 млн. фермеров и их семей по всему миру. Однако в миро­вой торговле кофе удерживают гегемонию две американские и две европейские корпорации (Sara Lee, Kraft, Nestle, и Procter&Gamble). Люди, которые выращивают кофе и собирают урожай, получают ме­нее 2% от розничной цены напитка. В 2009 г. обжарка, продвижение и продажа кофе добавили 31 млрд. долл. в ВВП девяти главных им­портеров, что более чем вдвое превышает доходы от экспорта всех производящих кофе стран. Часть цены чашки кофе, которая считает­ся возникшей внутри страны-потребителя добавленной стоимостью, неуклонно повышалась со временем. Так происходило и с другими глобальными продуктами. Например, в Великобритании между 1975 и 1989 гг. стоимость импорта в среднем составляла 43% розничной цены, между 2000 и 2009 гг. — лишь 14% [19].

Разница между конечной ценой продукта, производимого запад­ными корпорациями в странах третьего мира, и его себестоимостью не только увеличивает прибыли корпораций «цивилизованного» мира, но и повышает ВВП развитых империалистических стран.

Империалистическая сверхэксплуатация рабочих из третьего мира западными ТНК создает огромную прибавочную стоимость, которая работает на рост ВВП Запада. Немалая часть ВВП стран Запада — это прибыль от эксплуатации трудящихся Юга. Сами же подсчеты ВВП скрывают паразитизм Запада и его корпораций, экспансионист­ское содержание внешних политик развитых стран, которые зависят от присвоения природных ресурсов и эксплуатации рабочих третье­го мира.

Следовательно, совершенно неверно рассматривать вклад глобаль­ного Юга в мировое богатство как небольшой; на его плантациях и потогонных фабриках создается огромная стоимость, которая присваивается империалистическими странами и их корпорациями. Но неолиберальная теория стремится затушевать этот факт, пред­почитая утверждать: «они там плохо работают, поэтому мало полу­чают». Их производительность труда не ниже производительности труда рабочих из стран первого мира, но получают они меньше бла­годаря системе неолиберального империализма, которая лицемерно объясняет этот факт тем, что, мол, в странах третьего мира произ­водительность труда ниже.

Когда потребитель приобретает импортные товары, только неболь­шая часть конечной розничной цены отображается в ВВП страны- производителя, а большая часть — в ВВП страны потребления дан­ного товара. В 2007 г. государством с самым высоким ВВП на душу населения были Бермудские острова. Они стали значимым налоговым убежищем после того, как хедж-фондам потребовалось новое место базирования вследствие теракта 11 сентября. А из-за урагана «Кат­рина» произошел глобальный рост страховых выплат, и спекулятив­ный капитал стал перемещаться в область вторичного страхования, одним из наиболее важных центров которого являются Бермудские острова. Но, если Бермуды отличаются наиболее высоким уровнем ВВП, значит, их общество должны быть самым производительным в мире. Однако там единственной производственной деятельностью выступает туризм, а около 90% ВВП формируются финансовыми услугами. Напротив, в Доминиканской республике 154 тыс. рабочих трудятся за низкие зарплаты в 57 зонах экспортного производства. Они создают одежду и обувь в основном для США (туда экспорти­ровано около 95% произведенного продукта в 2001 г.). ВВП Доминиканы на душу населения составляет 8% от бермудского, хотя вносит больший вклад в мировое богатство.

Экспортируемые Бермудами финансовые услуги — непроизводи­тельные виды деятельности; их суть состоит в накоплении и распре­делении материальных ценностей, которые производятся в странах типа Доминиканской республики. Будь ВВП на душу населения точной мерой вклада маклеров хедж-фондов и трудящихся кариб­ских обувных фабрик в общественное богатство, то их положение по отношению друг к другу было бы обратным. Если в результате межстрановой конкуренции падает реальная зарплата в Доминика- не, делается неверный вывод, что это вызывает падение цены на ее экспортную продукцию и к падению вклада Доминиканы в мировое богатство. Также падение конечных цен на продукцию рассматрива­ется как снижение создаваемой рабочими добавленной стоимости — показателя производительности. Однако рабочие создают то же са­мое количество обуви за меньшие деньги, их производительность не падает [19].

Как отмечает даже не замеченный в симпатиях к антиглобализ­му социолог Э. Гидденс, ТНК во многих странах мира (не только в так называемых развивающихся) активно уходят от налогов [6]. Это не реалии прошлых времен, а современный капитализм. Причем вышеназванные характеристики функционирования ТНК в третьем мире сосуществуют с либеральной риторикой о том, что ТНК там способствуют развитию демократии, создают новые рабочие места, повышают уровень жизни, платят налоги и бросают силы на разви­тие экономики. То есть создание рабских условий — это развитие демократии и повышение уровня жизни. Ограбление этих стран пу­тем сверхэксплуатации рабочей силы и истощения природных ресур­сов называется развитием.

Дело не столько в том, что корпоратократия шантажирует пра­вительства возможностью бегства капиталов, подрыва валют и т.д. Самое главное — корпоратократия становится политическим акто­ром (регулятором), более сильным, чем правительства. Социальная безответственность капитала растет, так как общество все менее его сдерживает.

Представители глобального бизнеса, в отличие от прежней бур­жуазии, оторвавшись от своих народов политически и экономиче­ски, оторвались от них и культурно. Ранее капиталисты в отдельной стране были солидарны с выходцами из своего класса, но сохраня­ли национальную идентичность. Сегодня члены наднационального гиперкласса сохраняют внутреннюю солидарность, но она не рас­пространяется на представителей национальной буржуазии (надна­циональная солидарность стоит выше национальной), и не имеют национально-государственной идентичности. Эти люди физически находятся на территории тех или иных стран, но с легкостью пре­небрегают национальными интересами ради интересов глобального капитала.

Мобильность создает очередной стратифицирующий маркер, ука­зывает на дополнительную форму социально-экономической поля­ризации и является условием отдаленности элит от своего народа. Наиболее мобилен истеблишмент глобального бизнеса, а простые работники транснациональных корпораций мобильностью не обла­дают. Руководители ТНК могут размещать капитал где угодно, не будучи обязанными никому. «Мобильность, которую обрели те, ’’кто инвестирует”, у кого есть капитал, деньги, необходимые для инвестирования, означает новый, …беспрецедентный в своей ради­кальной необусловленности отрыв власти от каких бы то ни было обязанностей, от обязательств не только перед работниками, но и перед теми, кто моложе и слабее, перед еще не родившимися по­колениями, от ответственности за самовоспроизводство условий жизни для всех… Новая мобильность принесла свободу от участия в воспроизводстве повседневной жизни и в сохранении сообщества. Возникает новая асимметрия между экстерриториальностью власти и территориальной по своей природе ’’целостностью жизни”: власть, разорвав пуповину и обретя способность передвигаться тотчас и без предупреждения, получила свободу эксплуатировать жизнь, избегая последствий эксплуатации. Уход от ответственности за последствия является самым желанным и заботливо оберегаемым приобретени­ем, которую новая мобильность обеспечивает свободно текущему, не прикрепленному к месту капиталу. Больше не нужно учитывать издержки от последствий при расчетах ”эффективности” инвести­ций» [2. С.101].

Э. Гидденс наивно утверждает: «Как бы огромна ни была их эко­номическая власть, промышленные корпорации не являются воен­ными организациями (каковыми были некоторые из них в период колониализма) и не могут утвердить себя в качестве политических образований/юридических субъектов, управляющих данной террито­риально ограниченной областью» [7, с. 197]. Укрепляющаяся эконо­мическая власть перерастает в гипервласть и позволяет корпорациям если не становиться военными организациями или политическими образованиями, то влиять на решения политиков, которые обладают военной, политической, культурной и т.д. формами власти. Эконо­мическое влияние становится политическим, которое, в свою оче­редь, усиливает экономическую мощь. ТНК диктуют политикам свои (в основном неоколониальные) условия, ограничивают суверенитет государств, участвуют в определении экономического курса разных стран, агрессивно вытесняют национальные субъекты экономики.

Парадоксально, но факт: либералы называют советское государст­во экономическим монстром за то, что оно ликвидировало частную собственность на средства производства и держало в руках огром­ный капитал (и осуществляло неплохую социальную помощь в виде разных форм поддержки населения). Однако либералы не видят монструозности в наблюдающемся сегодня тотальном экономиче­ском расслоении, в ТНК, которые наращивают до бесконечности прибыль, эксплуатируют трудящихся стран третьего мира, свои ог­ромнейшие капиталы используют далеко не во благо простых людей, оказывают сильнейшее влияние на власть в своих интересах.

Когда же соответствующие теоретики, утверждая безальтернатив­ность неолиберальной системы, апеллируют к ужасам, творимым их оппонентами — коммунистами, они намеренно умалчивают о престу­плениях, совершенных теми, кто стоял у истоков капиталистической системы и более поздними архитекторами капитализма. Развитие капитализма запомнилось стиранием с лица земли целых народов и цивилизаций, насильственной колонизацией огромного количества стран, рабством, кровавыми гражданскими и мировыми войнами, за­кабалением народов в тисках корпоративных интересов.

Для либералов ТНК — это не экономическое зло, а экономиче­ское благо, от которого следует ждать инвестиций. Любимое заня­тие российских либералов — вместо улучшения производственной системы страны ее планомерно ухудшать, ожидая при этом ино­странных инвестиций, которые вот-вот должны поднять экономи­ку России. Но инвестиции все не идут, а те, которые приходят, обычно представляют собой спекуляции, не создающие рабочих мест и не вносящие вклада в развитие российской экономики. Впрочем, корпоративное разграбление определенной страны на «сломанном» идеологическом языке тоже можно именовать инвестициями. Реаль­ные инвестиции от государств, а не корпораций также не приведут производственную сферу и экономику к прогрессу потому, что го­сударствам, их осуществляющим, выгодно экономическое сотрудни­чество в определенных отраслях, но им не нужно способствовать развитию действительно жизненно важных для страны-конкурента отраслей; ведь делать из конкурента крайне сильного игрока им не­выгодно. Поэтому в лучшем случае иностранные инвестиции способ­ны привести к улучшению только в некоторых, не самых значимых секторах.

Даже недемократичное государство поневоле объективно заинте­ресовано в стабильности и гражданском мире, а глобальным сетям, пришедшим в данную страну извне, это просто неинтересно. Они нуждаются в росте совокупного влияния и прибыли своих участни­ков. Этих целей проще достичь не в стабильной, а в дестабилизи­рованной ситуации, «ловя рыбку в мутной воде» кризисов, в том числе специально созданных или инициированных ими самими [9]. Экономически бедное общество со слабым государством, с отсут­ствием защиты прав трудящихся, низким уровнем жизни — благо­датная почва для хозяйничанья глобальных сетей. Если же страна являлась по этим показателям сильной, но по тем или иным причи­нам стала добычей глобальных сетей, они ее ослабляют, чтобы легче было управлять (снижать вероятность сопротивления) и извлекать прибыль. Инициированные внешними силами деиндустриализация, эксплуатация, сжатие социально-политических прав и доведение страны до уровня «упавшей» на языке глобальных СМИ называется демократизацией и стабилизацией; здесь мы наблюдаем новую ре­дакцию оруэлловской терминологии.

Выводы

Мы осветили только некоторые аспекты, указывающие на несов­местимость неолиберализма и демократии. В рамках одной статьи невозможно максимально полно раскрыть данную тему, поскольку аргументация в поддержку тезиса «неолиберализм антидемократи­чен» исключительно широка.

Ранний капитализм выступал за ряд прав личности, и в этом смысле он оказался прогрессивным по отношению к феодализму. Еще более прогрессивным был так называемый государственный капитализм, при котором класс капиталистов был вынужден делиться с трудящи­мися широким ассортиментов различных благ. Позже, с крушением Советского Союза, был ликвидирован образец альтернативного пути социально-экономического развития. И мир стала накрывать вол­на неолиберализма, для которого характерна защита прав капитала против прав труда. Риторика в стиле «больше рыночных нововведе­ний — больше демократии» совершенно несостоятельна.

Защита многих прав общественного большинства, воздвигнутых на пьедестал ранее и уничтоженных неолиберальной волной, оста­ется актуальной в наше время. Это прежде всего социальные права.

Литература:

1. Альенде С. Речь на сессии Генеральной ассамблеи Организации Объединенных Наций // Скепсис. http:// scepsis.net/library/idhtml(Дата обращения 14.11.2022)
2. Бауман З. Власть без места, место без власти. Социологический журнал.1998. №3-4.
3. Бауман З. От агоры к рынку — и куда потом? Свободная мысль. 2010. №8 (1615).
4. Бузгалин А.В. Политико-идеологическое манипулирование и его альтернативы: от подрыва демократии «классической» к развитию демократии базисной. Вопросы новой экономики. 2010. №1.
5. Гамзаев А.А. Неолиберальная глобализация и современное мировое развитие. Полигнозис. 2011. №3-4.
6. Гидденс Э. Неспокойный и могущественный континент: что ждет Европу в будущем? М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2015.
7. Гидденс Э. Последствия современности. М.: Издательская и консалтинговая группа «Праксис», 2011.
8. Делягин М. Преодоление либеральной чумы. Почему и как мы победим. М.: Изборский клуб, Книжный мир, 2015.
9. Делягин М. Реванш России. М.: Яуза: Эксмо, 2008.
10. Жижек С. Год невозможного. Искусство мечтать опасно. М.: Европа, 2012.
11. Ильин А. Антидемократичный характер неолиберализма. Свободная мысль. 2024. №1.
12. Ильин А. Неолиберализм как фактор роста неравенства и развития спекулятивно финансового сектора. Известия высших учебных заведений. Социология. Экономика. Политика. 2022. №1.
13. Кара-Мурза С., Аксененко С. Советский порядок. М.: Эксмо: Алгоритм, 2010.
14. Кляйн Н. NOLOGO: Люди против брендов. М.: Добрая книга, 2003.
15. Ленин В.И. Чрезвычайный Всероссийский железнодорожный съезд 5-30 января (18 января — 12 февраля) 1918 г.. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Издание пятое. Т. 35. М.: Изд-во политической литера­туры, 1974.
16. Лэш К. Восстание элит и предательство демократии. М.: Издательство “Логос”, Издательство “Прогресс”. 2002.
17. Маркузе Г. Критическая теория общества. М.: ACT: Астрель, 2011.
18. Прибыткова Л. МВФ — обыкновенная экономическая удавка // Объективная газета. http://www.og.com.ua/pribytkova_MVF.php (Дата обращения 03.12.2021)
19. Смит Дж. Иллюзия ВВП: присвоенная стоимость как «добавленная» // Скепсис. http://scepsis.net/Hbrary/id3795.html#_ftnref5 (Дата обращения 11.01.2023)
20. Стиглиц Дж. Конец неолиберализма — рождение истории // Лiва. https://liva.com.ua/konecz-neoliberalizma-i-novoe-rozhdenie-istorii.html (Дата обращения 08.12.2022)
21. Субкоманданте Маркос. Семь деталей мировой головоломки // Скепсис. http://scepsis.net/library/html (Дата обращения 22.01.2023)
22. Хайек Ф. Дорога к рабству. М.: Новое издательство, 2005.
23. Хомский Н. Несостоятельные Штаты: злоупотребление властью и атака на демократию. М.: СТОЛИЦА- ПРИНТ, 2007.
24. Хомский Н. Секулярное священство и опасности, которые таит демократия. М.: КомКнига, 2005.

 

Ильин А.Н. Неолиберализм и демократия // Свободная мысль №2(1710), 2025. С. 67-83.